Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 93 – Марина Андреева

Три удара в дверь. Не просящие, не предупреждающие. Констатирующие. Я встала, колени дрогнули. Открыла. Юноша в ливрее Гильдии стоял, загораживая свет. Его лицо было лишено выражения, кожа бледная, как у всех, кто годами не видит солнца в архивах. Он протянул свиток. Пергамент был холодным, гладким. Я взяла его. Наши пальцы не коснулись, он отдернул руку раньше. Развернулся. Его сапоги глухо стукнули по ступенькам.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Шнурок на свитке был тугой, из плотного шёлка. Я развязала его зубами — пальцы не слушались. Сургучная печать тёмно-красная, с чётким оттиском. Я надавила большим пальцем. Она хрустнула, раскололась на две аккуратные половинки. Запах ударил в нос — не воск, а что-то химическое, горькое. Клей для архивных печатей.

Развернула. Бумага шелестела, громко в тишине. Чернила были густыми, чёрными, не выцветшими. Каллиграфический почерк выводил имя. «Мастер Гориус». Улица. Задача. Слово «атмосфера» было подчёркнуто тонкой линией, будто насмешка.

— Мастерица?

Я вздрогнула. Тилли стояла рядом, её глаза были широко открыты. Она прочитала имя через моё плечо. Цвет сбежал с её лица, оставив сероватый оттенок.

— Это… это шутка? — её голос был беззвучным шёпотом. — Его… о нём же говорят. Его предыдущий ученик сбежал в горы и стал отшельником. Он разбил молотком мраморную плиту, потому что «та поскрипывала». Его мастерская — это…

Она замолчала, сглотнув. Её пальцы сжали край фартука, костяшки побелели.

В ушах зазвенело. Я представила это. Каменный мешок. Грохот. Человека, для которого красота — это симметрия скола, а покой — гробовая тишина после удара кувалды. И меня с моими тканями, светом и «гармонией». Комиссия не просто выбрала сложного клиента. Они выбрали антитезу. Полную противоположность всему, что я делала. Это была не проверка навыков. Это проверка на прочность. На выживание. Если он не примет мою работу, все остальные аргументы рассыпятся. «Видите, даже грубый ремесленник почувствовал фальшь», — скажет Гордей. И будет прав.

Я положила свиток на верстак. Бумага лежала на тёмном дереве, как пятно. Я взяла чистый лист, грубый, дешёвый. Придавила его ладонью, вдавила в дерево. Дрожь из пальцев перешла в поверхность стола. Перо было тяжёлым. Я обмакнула его в чернила, не глядя. Вывела первое, что пришло в голову, крупными, давящими буквами, которые расплывались на плохой бумаге: «НЕ БАБЬЯ ШТУЧКА. ИНСТРУМЕНТ ДЛЯ ТВОРЧЕСТВА».

Отодвинула листок. Чернила блестели, ещё мокрые. Слова кричали. В них не было изящества, только упрямство. Я встала, нашла на стене старый гвоздь, вбитый для образцов. Повесила листок. Он покачивался, бросая кривую тень.

Пыльник на полке открыл один глаз. Зрачок сузился в щёлку, уловив движение. Он уставился на листок, нос вздрогнул, уловив запах свежих чернил — едкий, металлический. Он издал звук — не фырканье, а короткое, отрывистое «хмф», будто констатировал факт: «Опять странности». Закрыл глаз. Его бока снова стали подниматься и опускаться в ровном ритме.

Я смотрела на эти слова. Они были уродливы. Но честны. Это была не мантра, не вдохновение. Это был план. Единственный возможный. Разговаривать с Гориусом на языке инструментов. На языке дела. Всё остальное он снесёт, как булыжником по стеклу. И, возможно, крапчатоух был прав. Если он мог спать под этим криком на бумаге, значит, катастрофа была не в задаче. Она была во мне. В страхе, который нужно было оставить здесь, на этом листке, и идти на Гранитный Лом с пустыми, готовыми к работе руками.