Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 72 – Марина Андреева

Он сделал паузу, давая мне осознать холодную логику этого.

— И… — добавил он уже тише, почти невнятно, глядя куда-то в пространство между кружкой и краем стола. — Это было бы расточительно.

— Расточительно? — не поняла я.

— Да, — чётко подтвердил он, снова встретившись со мной взглядом. В его глазах теперь горел тот самый научный, бесстрастный огонёк исследователя. — Расточительно для мира. Лишиться такого… своеобразного навыка. Такой оптимизации реальности. Это нерационально.

Он встал, отодвинул стул. Всё в нём снова стало собранным, отлаженным. Ночная усталость была аккуратно убрана с глаз долой, как со стола — крошки.

— Я пришлю двух-трёх кандидаток послезавтра. Оцените их руки. Не слова. Именно руки. Упрямство пальцев ценнее красноречия языка.

Он взял свой плащ, уже накинул его на плечи.

— И не забудьте про лампу, — бросил на прощание, уже у двери. — Это была не просьба.

Дверь закрылась. Я осталась сидеть с кружкой, в которой догорал чай. «Расточительно для мира». В его устах это прозвучало как высшая похвала. Не «ты талантлива». Не «мне тебя жаль». А «ты — ценный, хоть и аномальный, экземпляр, требующий сохранения».

Уголки губ сами потянулись в улыбку. Глупой, уставшей, но искренней. Он не стал другом. Не стал покровителем. Он стал… куратором. Странного, живого экспоната по имени «Светлоручка». И в этой роли он был пугающе, обнадёживающе надёжен.

Пыльник, проснувшись, запрыгнул на стол и начал обнюхивать пустую кружку Эрвина. Потом фыркнул и принялся умываться, явно одобряя начало дня, в котором появился хоть какой-то порядок. И запах чужого, но полезного чая.

Два дня пролетели в странном, новом ритме, заданном клетками календаря. Четыре часа на подушки для советника Гирта — иголка вонзалась в ткань с почти механической точностью. Час на обсуждение эскиза с женой кузнеца — голос звучал устало, но уверенно. Полчаса на закупку льна — ноги несли по знакомым улицам на автопилоте. Это было не вдохновение. Это была работа. Тяжёлая, честная. И она приносила странное, глубокое удовлетворение.

На третий день, ровно в указанное послеобеденное время, в мастерскую вошли три девушки. Их прислали, как и обещалось. Они выстроились у двери, слегка тесня друг друга, глаза опущены. Первая — рослая, румяная, с уверенным взглядом, быстро окинувшим комнату оценивающе. Вторая — худая, вертлявая, пальцы теребили край передника. Третья… самая младшая, лет шестнадцати. Она стояла, чуть отступив за спины других, руки аккуратно сложены перед собой. Её взгляд не бегал по углам, а был прикован к моим рукам, к иголке, которую я как раз втыкала в игольницу. Наблюдала.

— Садитесь, — сказала я, указывая на приготовленные табуреты.

Они сели. Первая — размашисто, заняв пространство. Вторая — на краешек, готовая вскочить. Третья — мягко, выпрямив спину, руки легли на колени. Тилли, моя нынешняя помощница, стояла у верстака, стараясь не дышать, её глаза были круглыми от важности момента.

— Сейчас дам вам небольшое задание, — объявила я. — Чтобы понять, как ваши руки умеют слушаться головы.

Задание было простым до безобразия. На столе лежали три клубка спутанной пряжи, три лоскута разной фактуры и три пуговицы. Нужно было: распутать клубок, аккуратно сложить ткань квадратом и пришить пуговицу.