Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 62 – Марина Андреева

Я кивнула, стянула плащ сама, повесила на кривой гвоздь у двери. Ткань сразу обвисла, будто сникла. Пыльник, которого я не решилась оставить одну, протиснулся у меня между ног. Он замер, нос задрожал, усы настороженно раздвинулись. Потом, неожиданно, он двинулся не к пыльным углам, а вдоль стен, тихо вибрируя всем телом. Он не «ел». Он будто... чистил. Проходил мимо угла — и воздух там словно светлел, становился чуть прозрачнее, запах плесени отступал. После него оставалось лёгкое, пустое место, как чистая тарелка после голодного. Я наблюдала, заворожённая, забыв на мгновение о головной боли.

— Что это за тварь? — буркнул Альдо, наблюдая за ним с подозрением, скрестив руки на груди. — Он чего, гадить будет?

— Помощник, — отрезала я, начиная понимать. Проблема была не в бардаке. Бардак был следствием. Проблема была в этой густой, спёртой энергии, которой здесь дышалось годами. Она висела в паутине, лежала слоями на книгах, пропитала обивку кресла. Невозможно было посеять новое в этой засоленной почве. Нужно было сначала выжечь старое. В прямом смысле.

Я подошла к окну, ухватилась за ткань шторы. Она была тяжёлой, влажной на ощупь. Я дёрнула. С треском сорвался карниз, туча пыли взметнулась в луч света, который пробился внутрь, ослепительный и резкий. Я закашлялась.

— Эй! — вскрикнул Альдо.

— Синьор, — сказала я, поворачиваясь к нему, вытирая слёзы, вызванные пылью. — Первый этап — подготовительный. Без него ничего не получится.

— Какой ещё этап? В смете не было...

— Бесплатный, — выдохнула я, видя, как его лицо проясняется, губы складываются в тонкую, расчётливую черту. — Но необходимый. Вынос хлама. Генеральная уборка. Проветривание. Без этого любое вложение — деньги на ветер.

Он задумался, подсчитывая выгоду от слова «бесплатно». Его глаза бегали по комнате, будто переоценивая стоимость каждой пылинки, которую предстояло вымести.

— Ладно, — процедил он наконец. — Но чтобы ничего не сломали. Ничего не выкинули без моего осмотра. Каждая бумажка...

— ...может оказаться черновиком великого труда, поняла, — закончила я за него. — Будем аккуратны.

Мы с Тилли, которую я прихватила на подмогу, начали на следующий день. Выносили кипы пожелтевших газет, пахнущих мышами и печалью. Пустые склянки, в которых когда-то, наверное, было чернило или лекарство. Сломанные стулья, связанные верёвкой, будто пленные. Сдирали тяжёлые, мёртвые шторы, с которых сыпалась не пыль, а труха. Открыли все окна. Осенний ветер ворвался в комнату, закружил оставшуюся пыль, смешал её со свежестью, запахом мокрых листьев и далёкого дыма. Я стояла посреди комнаты, раскинув руки, позволяя потокам воздуха омывать меня, смывая липкость со кожи. Дышать стало легче. Головная боль отступила, сменившись лёгкой, пьянящей эйфорией.

Пыльник трудился не покладая лап, «обнюхивая» каждый угол, каждый закоулок за шкафом. Он работал методично, как маленький, мохнатый чистильщик душ. После каждого участка он садился, отряхивался и мурлыкал, довольный. Потом засыпал на подоконнике, в самом солнечном пятне, сытый и довольный, животом кверху.

И случилось чудо. Когда комната опустела от вещей, из неё ушло и то тяжёлое чувство. Осталась пустота, голые стены, потоки света из теперь уже чистых стёкол, на которых остались разводы. И потенциал. Огромный, звонкий, как пустой кувшин, готовый наполниться чем-то новым.