Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 20 – Марина Андреева

Прислонилась лбом к прохладной каменной стене. Камень шершавый, неровный, впивался в кожу. В груди бушевало — облегчение, злость, унижение сплелись в тугой, болезненный узел под грудной костью. Дышала часто, поверхностно. Воздух обжигал горло, пах пылью и озоном. Левое предплечье ныло, горячая полоса от локтя до запястья напоминала о начале всего этого.

Из тени у плинтуса вылез Пыльник. Он ткнулся влажным носом в мою свободно висящую руку. Нос холодный, как мокрый камень. Сопел тихо, вопросительно.

Я провела ладонью по его спине между лопатками. Мех шелковистый, под ним тонкие косточки. Он прижался сильнее, заурчал. Вибрация прошла по моей руке до самого локтя, заглушила на секунду пульсацию боли.

— В архив, дружок. Логично.

Он тычется носом в ладонь еще раз, будто соглашаясь. Или просто ища тепло.

Я оттолкнулась от стены. Пошла по коридору. Шаги теперь звучали увереннее, отчетливее. Знание — даже такое, как приговор к архиву — оказалось крепче неизвестности.

Пыльник семенил рядом, его коготки цокали по камню, отбивая быстрый, невидимый ритм.

Эрвин ждал у массивной дубовой двери в подвальном крыле. В руках у него длинный ключ — черный от старости, с зубцами сложной формы.

— Вот, — сказал он, вставляя ключ в замок.

Металл скрипнул внутри, щелкнул громко. Эрвин толкнул дверь плечом. Дерево застонало, подалась внутрь.

Воздух хлынул наружу. Не поток, а тяжелое, густое облако. Оно ударило мне в лицо, в нос, в горло.

Запах.

Не просто пыль. Сладковатая, приторная затхлость старой, отсыревшей бумаги. Кислый дух прогоркшего клея. Тяжелый, маслянистый запах тлеющей кожи переплетов. И под всем этим — сырость подвала, запах влажного камня, ржавого железа и тишины. Настоящей тишины. Не отсутствия звука, а поглощения его.

Я закашлялась. Горло сдавило.

Пыльник, сидевший у моей ноги, чихнул — звонко, отчаянно. От его чиха с ближайшего косяка осыпалась серая бахрома пыли.

Эрвин не заходил. Он остался на пороге, в полосе света из коридора.

— Ваше новое место работы, — его голос звучал приглушенно, будто поглощался этим воздухом. — Протирать пыль. Сверху вниз. Начать с этого ряда, — он указал рукой вглубь помещения, в самый темный угол, где полки терялись в черноте. — Не переставлять. Не реорганизовывать. Протирать.

Он повернулся, чтобы уйти. Его тень скользнула по полу.

— А если... — мой голос прозвучал неожиданно громко, рождая эхо в каменном мешке.

Он остановился. Не оборачивался.

— Если там, например, книги лежат вперемешку со свитками? И все в пыли... просто завалено?

— Протирать пыль, — его ответ был плоским, окончательным. — Порядок в архивах — не ваша забота. Ваша забота — пыль. Уборщица Светлоручка.

Он ушел. Его шаги быстро затихли в коридоре. Дверь осталась открытой, но свет из нее не доходил до середины зала, растворяясь в серой мгле.

Я сделала шаг внутрь. Пол под ногами — неровный камень, покрытый тонким слоем песка и пыли. Он хрустел.

Пыльник проскочил вперед, осторожно, принюхиваясь. Его уши-локаторы дрожали, поворачивались во все стороны. Он подошел к первой полке, ткнулся носом в слой пыли толщиной в палец, чихнул снова — уже с каким-то довольным фырканьем. Начал вылизывать лапу.

Я обвела взглядом помещение.

Полки. От пола до самого потолка, в три, а то и четыре яруса, уходили в темноту. Они были забиты. Не аккуратно. Беспорядочно. Свитки торчали, как сломанные ребра. Книги — огромные фолианты в потрескавшихся кожаных переплетах — были сбиты в груды, некоторые лежали корешком внутрь. Картонные коробки, просевшие под тяжестью бумаг. Паутина. Ее было много. Не тонкие нити, а тяжелые, серые, закопченные космы. Они свисали с углов полок, лежали клочьями на книгах, колыхались от моего дыхания.