Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 15 – Марина Андреева

Я опускаюсь на колени. Смотрю в щель. Вижу кончик черного носика, который судорожно шевелится. И огромное, светящееся в темноте глазное яблоко, которое смотрит прямо на меня.

Пыльник.

Он скребет дверь, тихо попискивая.

Открыть? Он же ушел вечером. Или его выгнали. А может, он привел кого-то?

Но его писк звучит так одиноко. И так похоже на тот внутренний вой, что воет у меня в груди.

Я медленно, чтобы не спугнуть, отодвигаю щеколду. Тяну дверь на себя, всего на пару сантиметров.

Он протискивается внутрь сразу. Его шерсть холодная, влажная от ночной росы. Он замирает посреди комнаты, отряхивается, и мелкие капли летят во все стороны. Потом поворачивается, смотрит на меня. Его светящиеся глаза в темноте выглядят как призрачные фонарики.

Я закрываю дверь, снова запираю щеколду. Стою, прислонившись к дереву, не знаю, что делать.

Он подходит. Не сразу. Сначала обходит комнату по периметру, тычется носом в углы, в ножки кровати, в сундук. Потом возвращается ко мне. Поднимается на задние лапки, передними упирается мне в колено. Его коготки острые, но он не царапает, просто цепляется.

Я медленно опускаюсь на пол. Он тут же запрыгивает ко мне на колени, устраивается, свернувшись клубком. Его тело холодное, но быстро согревается. Он издает долгое, дрожащее урчание — не такое, как днем. Это урчание облегчения. Или усталости.

Я осторожно кладу ладонь ему на спину, между лопатками. Мех мягкий, шелковистый, под ним чувствуются тонкие косточки. Он не отдергивается. Наоборот, прижимается сильнее, и урчание становится громче.

Сидим так в темноте. Он дрожит первое время, потом затихает. Его дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Тепло от его тела проникает сквозь тонкую ткань ночной рубашки, разливается по животу, по бедрам.

Я глажу его медленно, повторяя одно и то же движение. Шерсть под пальцами, ритмичное дыхание, тихие ночные звуки за окном — все это складывается в странный, несовершенный, но живой узор.

Страх не уходит совсем. Он отступает. Отползает в угол, как побежденный, но не убитый зверь. Его место занимает усталость. Глубокая, костная.

Прислонилась головой к стене. Глаза слипаются.

Пыльник во сне вздрагивает, дергает лапкой, издает короткий, сонный писк.

— Все в порядке, — шепчу я ему, хотя это, наверное, ложь. — Спи.

Я не знаю, зачем он пришел. Может, ему тоже одиноко. Может, в Гильдии холодно. Может, он почуял во мне родственную душу — такую же потерянную и не знающую правил.

Неважно. Он здесь. И его теплое, живое существо на моих коленях — первый якорь в этом море чужой ночи.

Закрываю глаза. На этот раз сон приходит быстро, тяжелый и без сновидений, унося с собой острые края страха. Остается только темнота, тихий храп у моих колен и слабый, фосфоресцирующий свет, пробивающийся сквозь веки.

* * *

Береговой рынок оглушает. Не гамом, а пестротой. Воздух густой от запахов — специй, вяленой рыбы, кожевенного дубления, свежесрезанных цветов с лепестками цвета расплавленной меди. Люди толкаются, торгуются, кричат. Над рядами парят на тонких цепях светящиеся шары, отбрасывая причудливые тени.

Я стою у прилавка с тканями и пряжей, сжимая в кулаке свой жалкий кошелек. Монеты, выданные Гормом, кажутся сейчас невесомыми. Я смотрю на мотки шерсти. Они сложены в аккуратные пирамиды. Одни — грубые, землистых цветов. Другие — тоньше, с благородным блеском, окрашенные в сочные, глубокие оттенки: цвет спелой сливы, морской волны, закатного золота. Я тянусь к мотку того самого «сливового» цвета. Шерсть под пальцами мягкая, упругая. Идеально для носков. Теплых, но не колючих.