Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 143 – Марина Андреева

Худощавый паренёк, «не справившийся с магией», вообще не притронулся к вещам. Он отошёл к окну. Сдвинул тяжёлую занавеску ровно настолько, чтобы луч света упал на край стола, осветив одну-единственную чашку с трещинкой. И всё. В этом жесте была своя, странная поэзия.

Время вышло. Я попросила всех отойти.

— Спасибо. Теперь посмотрите на работы друг друга. Что вы чувствуете, глядя на них?

Снова тишина. Потом кто-то сказал:

— Этот уголок… он выглядит одиноким. Но по-хорошему.

Другой указал на симметричную композицию:

— Здесь всё правильно. Но… скучно. Как в казарме.

Я подошла к столу. Легко, почти небрежно сдвинула две композиции. Симметричную «казарму» и хаотичную «свалку». Перемешала предметы. Потом выстроила их не в линию, а по мягкой дуге. Камень, перо, ткань, чашка. Добавила между ними пустое пространство.

— Видите? — спросила я. — Речь не о порядке или беспорядке. Речь о балансе. О диалоге между предметами. О пустоте, которая тоже часть композиции. И о свете, который может быть вашим союзником.

Они смотрели. Некоторые качали головой, не понимая. Но у тех, чьи работы выделялись, в глазах загорелись искорки. Понимания. Интереса.

Я отобрала пятерых. Тилли. Ткачиху, которую звали Беата. Того самого паренька — Алио. И двух девушек из училища, у которых в глазах был не просто интерес, а голод. Голод научиться чему-то, что лежит за рамками их учебников.

Когда остальные разошлись, я осталась с моей первой маленькой группой. Они смотрели на меня. В их взглядах была надежда. И огромная ответственность, которая теперь легла и на мои плечи. Я должна была научить не только технике. Я должна была научить их видеть. И чувствовать. Это было страшно.

— Завтра начинаем, — сказала я, и улыбнулась, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Приносите с собой самое бесполезное, на ваш взгляд, что найдёте дома. Камень, корягу, сломанную игрушку. Мы будем учиться находить в них красоту.

Беата медленно кивнула. Алио смотрел на свои тонкие, неумелые пальцы. А Тилли сияла. Я поняла: что бы ни было дальше, это уже было началом. Началом чего-то большего, чем я одна.

Первый учебный день. Мои пятеро учеников сидели на простых табуретах в центре пустой комнаты. У каждого на коленях лежал тот самый «бесполезный» предмет. У Беаты — обломок старинного челнока. У Алио — засохший, причудливо изогнутый корень. У одной из девушек, Лин, — потёртая кукла с одним глазом.

Они смотрели на меня, ожидая раздаточных материалов. Схем. Формул.

— Закройте глаза, — сказала я.

Они переглянулись. Но послушались.

— Хорошо. Теперь просто сидите. Не старайтесь что-то «увидеть» внутри. Прислушайтесь. Что вы слышите? Не глазами. Ушами. Кожей. Носом.

Тишина. Сначала напряжённая. Потом кто-то неуверенно сказал:

— Скрипит половица. Там, у окна.

— Да, — кивнула я, не открывая глаз. — Что ещё?

— С улицы доносится стук колеса по булыжнику, — сказала Беата. Её голос был тихим, но твёрдым. — Ритмичный. Раз-два, раз-два.

— Воздух… прохладный с этой стороны, — пробормотал Алио. — От окна. И пахнет… пылью. И ещё чем-то сладковатым. Может, краской в соседней мастерской?

Лин сказала:

— Солнечное пятно на моём лице… оно тёплое. И двигается. Медленно.

Я открыла глаза. Они сидели, всё ещё с закрытыми, но лица их изменились. Стали более сосредоточенными, прислушивающимися.