Книга Два лица смерти, страница 6 – Эжен Марсэль

Твердо взяв дочь под локоть, она повела ее наверх. Ава кинула на меня виноватый взгляд поверх материнского плеча и без сопротивления отправилась спать.

Я пересел в любимое кресло возле окна и погрузился в воспоминания о тех днях, когда мы с сестрой были еще зародышами и составляли единое целое.

* * *

Когда осознал, что, вместо того чтобы отправиться в свет, очутился незнамо где и практически ничего не помню, я страшно испугался. Как я мог догадаться, что я всего лишь эмбрион; что мозг еще не сформировался и поэтому всем моим знаниям и воспоминаниям попросту негде храниться? Инстинктивно я решил впасть в спячку до лучших времен.

Сколько я провел в отключке, не помню, но, очнувшись, обнаружил, что теперь у меня есть тело и все, что к нему должно прилагаться. И память моя, хоть и не полностью, но восстановилась. Я вспомнил содержание всех прочитанных книг и кучу другой не особо важной информации и понял, что переродился, но по-прежнему не знал своего имени. Я сидел в кромешной темноте и никак не мог разглядеть обстановку вокруг, хотя сомневаюсь, что там было хоть что-то, стоящее внимания. А вот слух пришелся как нельзя кстати, и я стал развлекать себя тем, что прислушивался к голосам родителей.

Из их разговоров я понял, что идет 1990 год, мой папаша — дантист, а его супруга, то есть моя маман, — одновременно его ассистентка и секретарша в целях экономии средств. Однако дело было не только в бережном отношении к семейному бюджету. Родительница оказалась страшной ревнивицей, да такой, что Отелло — младенец по сравнению с ней в этом вопросе.

В молодости мать можно было бы назвать обладательницей приятного уху сопрано, если бы не обилие фальшивых нот в ее попытках подпевать радио. Со временем я научился распознавать оттенки голоса матери в зависимости от настроения. Когда она обращалась к мужу, тональность понижалась, и тембр становился мягким и бархатистым. Она, без сомнений, любила супруга. Но стоило ей завести беседу с женщиной (скорее всего, красивой) или неприятным ей человеком, как ее голос становился строгим, с угрожающе нарастающими визгливыми нотками. Это знание мне ой как пригодилось в детстве. Благодаря ему я умело избегал патовых ситуаций, лишь услышав ту или иную интонацию матери.

Отец, равно как и сейчас, разговаривал абсолютно со всеми спокойным баритоном. Он на удивление неконфликтный и невозмутимый человек, учитывая истеричность и стервозность жены. Меня всегда мучил один вопрос: что он нашел в моей маман? Они разные, как вода и масло. Отец большую часть времени предпочитает молчать — разговоров ему хватает на работе, — но, когда обращается к супруге, в его голосе автоматически появляется успокаивающая интонация.

Тогда я не знал имен родителей, между собой они называли друг друга «дорогой» и «дорогая», а посторонние к ним обращались как к «миссис и мистер Твинн».

Спустя некоторое время я обнаружил, что в утробе матушки не один. Однажды, размышляя о внешности родителей, я услышал приглушенное хихиканье. Даже неспособность вспомнить, кем я был, не взволновала меня больше, чем этот звук.

— Ты кто?

Я зачем-то перешел на шепот, будто кто-то нас мог подслушать.

— Естественно, я твоя сестра, кто ж еще? Возможно, даже близнец. Родимся — увидим.