Книга Цветы дикой груши, страница 71 – Алеся Кузнецова

Эва больше не чувствовала себя чужой. Не принятой. Не одобренной. Не вписавшейся в семью мужа. Ее больше не обижали скользящие мимоходом взгляды Натальи. Как будто эта история неожиданно сняла с нее ответственность и чужую вину. Она теперь не ждала взгляда Натальи. Не ждала одобрения и не искала в ее лице разрешения быть рядом с Федором. Потому что можно бесконечно стоять у порога. А можно открыть дверь самой. Иногда одна женщина не способна проявить любовь к другой не потому, что та плохая.

Мы порой не можем даже догадаться, что на самом деле может скрываться за невидящим взглядом свекрови. И иногда это вообще не про тебя. Эва медленно перевела взгляд на Федора. Он сидел рядом, чуть сгорбившись, будто вдруг стал намного моложе, и ему теперь было не тридцать четыре, а не больше пятнадцати. Человек, который в одно утро узнал, что его жизнь сложнее, чем он думал. А идеальный брак родителей — лишь иллюзия и тщательно выстроенный фасад.

Ей стало его бесконечно жаль. В груди разлилась странная невысказанная нежность, и Эва осторожно коснулась его руки. Чтобы он знал, что она здесь, рядом. Федор поднял глаза. В них было растерянное, в чем-то детское недоумение. И благодарность, которую он не успел оформить в слова.

Поймав это движение, с другой стороны Савицкий посмотрел на закрытую дверь Голубой комнаты. Оттуда едва слышно доносились голоса. Расслышать слова было невозможно, но голос Юли звучал твердо и уверенно, и капитан сейчас смотрел туда так, словно в этом звуке была опора. Эва вдруг поняла: для него действия Юли — тоже поддержка. Просто другая. Кому-то нужна рука на ладони. Кому-то — тишина, а кому-то — решительные действия в хаосе.

Мы все разные. Но все же в одном похожи. Нам всем нужна ласка. Тепло маминых рук. Первая улыбка, которую мы видим, когда открываем глаза в этом мире. И, может быть, все остальное в жизни — лишь попытка вернуться к ней и тому состоянию вселенской любви.

Наталья долго молчала, будто примеряла к настоящему прошлое, которое столько лет держала под замком.

— Я не планировала влюбляться, — сказала она наконец. — И тем более разрушать жизнь. Но я хотела начать свою новую.

Слова прозвучали спокойно и даже буднично.

— Это был июль. Жара. Мы ездили по окрестным деревням, изучали все, что можно было найти в музеях. Он помогал мне искать старые записи, метрические книги. Тогда еще многое хранилось просто в ящиках, без порядка. Мы поднимали пыльные папки, спорили, смеялись. А потом он рассказывал о замке, и однажды мы нашли ноты. Он тоже ходил в музыкальную школу и тоже играл. Не так, конечно, как я. Но нам было все равно. В органе не хватало регистров, и вместо звуков временами мы слышали пустые хлопки от нажатия клавиш. Но это не мешало играть в четыре руки и смотреть, как в витражах застревает солнце.

Это было очень необычно. Он не хотел меня исправить и не смущался, если я была резкой при людях. Мобильных тогда не было, и я впервые в жизни почувствовала счастье быть недоступной.

Она посмотрела на мужа прямо.

— Я сорвала концерт в Малом зале филармонии.

Никто не шелохнулся.

— Позвонила с почты подруге. Попросила передать, что не приеду. Она всегда к тебе относилась… тепло.

Кирилл Федорович не повернулся.

— Не было ничего, — сказал он глухо.