Книга Тень княгини, страница 87 – Алеся Кузнецова

Ее новый голос — гортанный, низкий, со странной глубокой хрипотцой, заработанной в майской аварии на двадцать пятом километре Брестской трассы, — прозвучал в фойе даже для нее самой неожиданно весомо.

Молоденький милиционер на посту охраны, который сменился на канале всего месяц назад и ни разу не видел ее вживую, удивленно поднял глаза от журнала. Он скользнул взглядом по ее лицу. Три месяца реанимации, тишины и пластических операций стерли явное уродство, но навсегда уничтожили былую мягкость и безупречный глянец, который так любили камеры. Пластика не вернула прежнюю красоту.

Милиционер на секунду замешкался, завороженный этим ровным, спокойным взглядом, но Анна не стала ждать. Она достала из кармана жакета свой старый электронный пропуск, приложила его к темному пластику валидатора и, дождавшись короткого писка, уверенно прошла через турникет.

Новость о том, что Платонова вернулась, покатилась по этажам со скоростью лесного пожара. Сплетни, которые целых три месяца бурлили у кулеров, мгновенно затихали, стоило ее фигуре показаться в дверях редакций. Коллеги, которые за время ее отсутствия успели окончательно поделить эфирные часы и списать ее в утиль, теперь испуганно оборачивались. Они ждали увидеть сломленную, плачущую калеку в черных очках, пришедшую умолять о пособии. А вместо нее по коридору шла женщина с обнаженными шрамами и прямой спиной.

Анна была в безупречно скроенном, глухом черном брючном костюме из тяжелой, абсолютно матовой ткани, которая словно поглощала, а не отражала искусственный свет вестибюля. Свободный силуэт, строгие линии, закрытый шелковый топ цвета графита под жакетом — тотальный черный цвет, вытащенный из прошлой, доаварийной жизни, теперь работал как глухая броня, отсекающая от нее чужие взгляды. На его фоне ее кожа казалась фарфорово-бледной, а тонкие, побелевшие нити шрамов на левой скуле выглядели не как уродство, а как боевой окрас хищника, вернувшегося на свою территорию.

И в этот момент на всех этажах телецентра включилась великая, удушающая и лицемерная телевизионная жалость, которую так боялась не выдержать Анна в первые недели после случившегося. Она хлынула на нее волной, захлестывая и сбивая на ходу.

— Анечка! Боже мой, Анечка! — к ней со слезами на глазах подлетела Жанна, редактор утреннего шоу, та, что еще в июне строчила Родиону служебные записки о «необходимости срочного омоложения кадра и команды». Жанна попыталась схватить ее за локоть, заглядывая в лицо с благовейным ужасом. — Живая! Наша ты девочка… Я как узнала про двадцать пятый километр, я спать не могла, у меня давление подскочило, таблетки горстями пила! Я ведь за тебя даже свечку сходила в церковь поставила, святому Пантелеймону молилась, плакала прямо у иконы!..

— Аня, дорогая! — тут же протиснулся сквозь турникеты музыкальный продюсер Вадим, пряча за суетливой жестикуляцией бегающие глаза. — Мы же тут все с ума сходили! Каждый день в приемную звонили, узнавали, как ты. Я так переживал, так близко к сердцу принял, что у меня самого старая язва открылась… Ну слава богу, шрамы… шрамы — это ерунда, сейчас все замазывают, фотошопят, главное — сама на ногах!

Анна стояла посреди этого внезапно образовавшегося живого коридора, и ее окатывало волнами их дорогого парфюма и приторного сочувствия. И вдруг внутри нее что-то щелкнуло. Остро, отчетливо, со звонким ментальным звуком.