Книга Тень княгини, страница 103 – Алеся Кузнецова

— Я на днях рассказывал Эве, — тихо, но весомо произнес Федор, переводя взгляд на Платонову. — Когда Эва решила задержаться в замке, мне нужно было чем-то заниматься, и я зарылся в исследования старых полесских напевов. Официальные сборники из сельских клубов были тоже интересные. Но в одном сельском клубе звукорежиссер показал мне запись, которую нашел на бобине. Этот напев не сохранился на бумаге. По крайней мере, я не встречал такого в сборниках. Кажется, для какого-то документального фильма еще в шестидесятые записывали слепую девяностолетнюю старуху. Тогда все эти этнографические экспедиции были довольно популярны.

— Да уж, — хмуро кивнул Олег. — Так что там на пленке?

— Она пела что-то не совсем похожее на народную песню. Скорее обрывок какого-то весеннего заговора. Мне кажется, старуха сама не понимала слов. Для нее это был просто бессвязный, заунывный набор образов. Но там пелось о сером волке, который залег на Черной воде у камня, укрыл под лапой чужую степную птицу и завязал это болото узлом, чтобы спасти ее.

Федор снова посмотрел на валун.

— Пленка тогда не вошла в фильм, и все записи оказались бесполезны, так и остались в шкафу на полке. Удивительно, что при ремонте их просто не выбросили. Но посмотрите на этот гранит. Мотив той песни выбит прямо на камне. Волк и ладья. И степная птица. И вот оно, болото вокруг.

Федор раскинул руки и подставил лицо легкому речному сквозняку, овевавшему молодую дубраву. Они все стояли молча, чувствуя какой-то особый момент единения с древним миром, который никуда не исчез, а так и застыл в старых песнях и сказаниях, в этих порывах ветра и в бликах темной воды. В камнях и холмах, в опасных трясинах. Он по-прежнему был здесь, хоть они и не думали никогда об этом.

Анна медленно поднялась и прислонилась спиной к мокрому холодному боку валуна. Закинув голову, она посмотрела в серое небо с низкими, рваными тучами, которые лениво гнали остатки ночной бури.

И вдруг под высокими кронами молодых дубов зазвучал ее голос.

Это было странное, пугающее пение. Ее гортанный голос после майской аварии потерял столичную полетность, но приобрел утробную, хтоническую силу. Анна пела без слов, выводя какой-то заунывный мотив всего на три ноты, похожий на то, о чем говорил Федор. Звук вибрировал в сыром воздухе. А в конце каждой короткой фразы ее связки резко, на выдохе, выдавали пронзительный, взлетающий над камышами возглас:

— Гу-у-у!

Древнее полесское гуканье ворвалось в тишину дубравы, отчего у стоявшей рядом Эвы кожа на спине пошла крупной дрожью. Наконец в мелодии Анны появился текст, и история о волке, оберегавшей мощной лапой степную орлицу, которая также зорко берегла его, зазвучала над медленно текущими водами старой реки.

Анна резко оборвала напев на самой высокой ноте.

— Мама в детстве пела перед сном, — глухо, не глядя ни на кого, произнесла Анна.

На тонких губах застыла жесткая, отрешенная полуулыбка.

— Когда водка ее отпускала. Она садилась на подоконник и выла этот мотив. Я думала, она просто сходит с ума от своей нищеты, и не любила тогда эту песню. А еще она, глядя в окно на дождь, рассказывала истории о древних янтарных дорогах, по которым когда-то шли ладьи с купцами и мастерами. Я всегда думала, что это просто сказки.