Книга Альфонс, страница 108 – Полина Ром, Дмитрий Лим

Они обступили тушу осторожно, как волки, тыкая в неё палками. Кто-то пробормотал:

— Духи… так близко к деревне!

А кто-то, наоборот, уже спросил:

— А клыки целы? Шкуру-то как снимать будем?

— Великий ученик это решит! — объявил один из них.

Работа закипела с дикой, почти истерической энергией. Страх преобразовался в действие. Они обвязали толстые канаты вокруг грузной туши, закрепили узлы, перебросили концы через плечи. Когда по команде рванули первый раз и тело вахраха дрогнуло и поползло по мху, раздался не крик, а скорее общий стон усилия.

Чешуя цеплялась за корни, туша оставляла за собой широкую грязную полосу. Они тянули, пыхтели, ругались сквозь зубы, лица у них багровели от натуги. Я не тянул. Я стоял в стороне, опираясь на древко рогатины, и наблюдал. Моя роль теперь была иной: быть тем, кто приказывает. Тем, кому они могут бросить украдкой взгляд, полный немого вопроса: «И как ты один справился?»

Этот взгляд был важнее любой их помощи. Через час, промокшие от пота и покрытые грязью, они дотащили тушу до телеги. Ишак заупрямился, почуяв запах смерти, его чуть не пришлось бить. Взгромоздили вахраха с трудом, телега проскрипела жалобно, осев на колёсах. Я уселся сверху, на саму тушу, чувствуя под собой холодную жёсткую чешую. Голова опять тяжело навалилась на грудь. Я уже не спал — я просто существовал, пока телега со скрипом тронулась в обратный путь, увозя меня и мой новый миф к людям.

Ночной путь по дороге был страшно медленным и выматывающим. Вернулись мы в деревню уже хорошо после рассвета, потому что надорвавшийся тянуть тележку ишак устроил «забастовку», и, поскольку справиться с ним не смогли, а тащить на себе эту тяжесть никто не хотел, большую часть ночи мы провели где-то посередине пути у небольшого костерка.

Сейчас солнце жарило нещадно, не спасала даже облачная пелена, а запах от мёртвого вахраха уже настолько приелся мне, что я даже не обращал на него внимания. Меня радовало лишь одно: я вернусь домой и первым делом пойду отмываться в баню. Точнее, я тупо лягу на скамью и позволю Айе меня отмывать, потому что сил у меня просто нет!

Весть, как и утром, опередила нас. Нас встречали не то что у частокола, а ещё с леса! Ребятня и подростки. А уже когда мы подъехали к главным воротам, навстречу начали выходить любопытствующие люди. Мужик, который вёл ишака за поводья, остановил нашу процессию, дав насладиться местным этим ужасающим зрелищем. И не сразу повёл животинку дальше.

Местные тем временем стояли молча и глазели. Тишина была настолько густой, что, когда мы наконец двинулись, я дернулся от резко зазвучавшего скрипа колеса и фырканья ишака. Взгляды людей скользили по громадной безобразной туше, застывая на вывороченных когтях и остекленевшем желтом глазу, и тогда на лицах проступал откровенный страх — страх перед тем, что нарушало извечный порядок вещей. Но потом эти же взгляды поднимались ко мне.

Я сидел верхом на вахрахе, как на троне, покрытый засохшей грязью и бурой коркой, что уже не отличить было — то ли моя кровь, то ли его. И в этих взглядах поверх страха уже читалось другое: ошеломлённое, жадное восхищение. Я вглядывался в их лица, чувствуя, как этот немой вопрос — «как?» — висит у них на языках, но никто не решается его озвучить вслух.