Книга Альфонс, страница 107 – Полина Ром, Дмитрий Лим

* * *

Дорога назад казалась втрое длиннее. Каждый шаг отдавался во всём теле. Адреналин окончательно испарился, оставив после себя только истощение, будто из меня вынули все кости и наполнили свинцовой дробью. Ноги подкашивались, но я ставил одну перед другой, механически, как заводная кукла. В голове крутилась одна и та же пластинка: найти мужиков, заставить их пойти со мной, притащить сюда тело. Сам я ничего тащить не буду, нафиг, и так устал…

Дорога петляла, будто испытывая меня на прочность. Я шёл, спотыкаясь о корни, и мир вокруг плыл в серой дымке усталости. Мысли о мужиках и верёвках начали расползаться, теряя чёткость.

Я вышел к деревне с первыми сумерками. Какое-то время просто стоял, прислонившись к стволу дерева, и смотрел на частокол, собирая волю. Потом, оттолкнувшись, заковылял по тропе, ведущей к воротам.

Первым меня заметил старик, копошившийся у поленницы. Он выпрямился и уставился на меня. Я, должно быть, являл собой роскошное зрелище: весь в бурых пятнах, с перепачканной мордой, шатающийся. Он не крикнул, не побежал. Просто стоял и смотрел. Потом медленно опустил руку и что-то пробормотал себе под нос. Я дошёл до него, и меня вдруг затрясло мелкой предательской дрожью в коленях.

Мужиков собрали быстро: новость о том, что я вернулся один и весь в крови, а в лесу лежит вахрах, облетела деревню быстрее пожара. Ко мне высыпали все, кто мог держать в руках верёвку или дубину. Смотрю на них — лица бледные, глаза округлились, но в глазах не только страх, а ещё и жадное, звериное любопытство.

До меня же доносились обрывки фраз: «…ученик шамана сам?», «но он же не воин!», «…глянь на него, он как будто из бездны злых духов вышел!»

Ни шамана, ни Айю я так и не увидел.

Запрягли ишака в телегу, что возит дрова, набросали туда канатов и кольев — на всякий случай. Я ввалился в телегу, прислонившись спиной к деревянному борту, и отключился ещё до того, как мы выехали за ворота.

Дорога трясла и качала, но это было благословение. Я проваливался в короткие тяжёлые провалы, больше похожие на обморок, чем на сон. В них не было снов — только тёмная, густая пустота, в которой тонула усталость. Иногда я просыпался от резкого толчка, видел мелькающие над головой ветки, слышал бормотание мужика на облучке, и снова сползал в небытие.

Остальные помощники шли, окружив телегу. Они почти не разговаривали. Только изредка кто-то справлялся у другого: «Далёко ещё?», — и в ответ слышалось невнятное мычание. Воздух пах смолой, потом ишака и чем-то кислым. Я собирал в этих промежутках ясности силы, как рассыпанные монетки, понимая, что главное ещё впереди.

Место, где кончалась колея, я узнал по внезапной тишине — ишак остановился, фыркая. Меня тронули за плечо.

— Здесь пешком? Мы туда пришли? — спросил чей-то голос, и я, словно скрипящая машина, поднялся.

Открыл глаза, осмотрелся и коротко кивнул.

Ноги всё ещё ныли, но свинцовая усталость хоть немного отступила. Я повёл их по знакомой тропе вверх, в сторону обрыва. Шли молча, только хруст веток под ногами и тяжёлое дыхание. Благо, тащиться пришлось недалеко, и вскоре мы вышли на поляну. Я отступил в сторону, дав им увидеть.

Сначала была тишина. Полная, абсолютная, будто всех разом оглушили. Потом один, самый молодой, резко отвернулся и его вырвало в кусты. Других не рвало. Они просто стояли, вцепляясь пальцами в рукояти ножей и рогатин, и смотрели. Смотрели на эту груду чешуи и плоти, на вывороченную землю, на чёрные пятна, въевшиеся в мох.