Книга Перелом, страница 93 – Полина Ром, Дмитрий Лим

— Травники не дают гарантий, Брин, — я взял с полки новенький брусок. Белый, гладкий, с лёгким запахом мяты, который я добыл с превеликим трудом. — А я даю, смотри…

В этот момент, как по расписанию, на пороге появился Стык, ведя за собой группу нервничающих чистильщиков. Они с ужасом смотрели на Грока, возвышавшегося у входа, на мрачного Кая в углу, на меня, сидящего за столом, как какой‑нибудь феодал.

— Ну, — я бросил брусок на стол, — два медяка. Или десять стекляшек.

Чистильщики замялись. Один, самый старый, с гноящимися язвами на руках, робко спросил:

— Учётчик… а дешевле никак? Мы же только стекляшки собрали…

— Дешевле было при Вальде, — холодно ответил я. — Иди к нему, если хочешь. Ой, забыл, он в реке гниёт. Слушайте сюда. Мыло теперь — это не просто помыться. Это привилегия. Кто моется моим мылом — тот под моей рукой. Кто под моей рукой — того не трогает ни Жаб, ни кто‑то ещё. Вы покупаете не жир и золу. Вы покупаете метку. Поняли?

Старик сглотнул, потом дрожащими руками высыпал на стол горсть стекляшек. Остальные последовали его примеру.

Это был триумф. В моём прошлом мире это называлось бы «премиальным позиционированием бренда». Я превратил дешёвый товар первой необходимости в символ статуса, в пропуск в зону безопасности. Люди платили не только за мыло, они платили за иллюзию неприкосновенности, которую я им продавал. А когда ты платишь дорого за то, что раньше стоило копейки, ты начинаешь это ценить. И, что важнее, ты начинаешь бояться потерять это. Я привязывал их к себе.

Лейна расширила производство. Получив от меня твёрдую гарантию — Кай дважды в день проходил мимо её пекарни, а Грок наведался разок, чтобы «попросить» воды и недвусмысленно улыбнуться Жабу, если бы тот сунулся, — она вздохнула с облегчением. Её печи гудели день и ночь. Лепёшки, которые раньше долгое время пеклись вполглаза из страха, что их отберут, теперь шли потоком. И поток этот был обеспечен моим мылом: люди приходили ко мне, покупали привилегию, а потом шли к Лейне, чтобы купить еду.

Через Лейну я начал внедрять свою систему учёта. Тихо, без шума, под видом «помощи старой знакомой». Я дал ей деревянные бирки: простые дощечки, на которых я вырезал насечки. Одна насечка — одна лепёшка. Десять насечек — булка. Лейна сначала тупо смотрела на них, не понимая, зачем это нужно, если можно считать в голове.

— Затем, Лейна, — я показал ей, как это работает, — ты отдаёшь лепёшку, берёшь бирку. Вечером считаешь бирки. Если бирок десять, а лепёшек не хватает — у тебя воруют. Если бирок десять и муки ушло на десять — ты работаешь честно. А если ты начнёшь печь лишнее — не для покупателей, а «для своих», — бирки покажут, что ты печёшь больше, чем продаёшь. И я буду знать, что ты жульничаешь.

— Я не жульничаю! — возмутилась она.

— Я знаю. Но система должна работать даже тогда, когда я не стою у тебя над душой. Привыкай.

Гончарные ряды — скопление мастерских у горячих разломов, — были следующим шагом. Лейна, теперь уже как «успешная предпринимательница», стала моим рупором. Она хвасталась своими дощечками, объясняла, как легко теперь считать убытки, как она знает, сколько теста уходит, сколько приносит. И мастера, уставшие от хаоса, потянулись к ней с расспросами. А она, по моей наводке, объясняла: