Книга Перелом, страница 30 – Полина Ром, Дмитрий Лим

Я предложил неожиданное. Я не умел резать кость, но умел считать и организовывать. Пока Хорст корпел над основным узором, я, следуя его кратким указаниям, взял на себя всю подготовительную работу: рассортировал пластины по качеству, разметил на них контуры будущих орнаментов простым углём и делал грубый эскиз зарубками на заготовках — особого искусства это не требовало. А также приготовил и поддерживал в порядке инструменты: затачивал затупившиеся лезвия. Я превратил его хаотичную суету в упорядоченный процесс. За три дня, работая вечерами после основной смены, мы справились.

Хорст, молчаливый и подозрительный, как и все, выживавшие здесь долго, в день сдачи заказа долго смотрел на меня, а потом протянул не горсть стекляшек, а одну холодную, зубчатую по краю металлическую пластинку. На ней был оттиск с изображением закрытых ворот.

— Это за умение не путать мои инструменты и за то, что не спёр ни одной пластины, — буркнул он. — Но если проболтаешься, откуда она у тебя, — мы не знакомы. У меня заказов больше нет.

Монета лежала на ладони невесомо и в то же время нестерпимо тяжело. Это был ключ. Точнее — часть ключа. Но я понимал, что одна часть не откроет дверь. И что самая большая опасность теперь исходила не от уличных воришек, а от молчаливого наблюдателя в моей же каморке.

Кай ничего не говорил, но его спина, повёрнутая ко мне, когда я вернулся той ночью, была красноречивее любых слов. Он почуял перемену. Металл имел иной запах, нежели стекло. Он пах возможностью, а значит — новой непредсказуемой активностью, которая в его простой солдатской логике равнялась смертельному риску.

Монету я спрятал в потайное отверстие в каменной стене нашей ниши, замазав его грязью. Но скрыть изменения в своём поведении и жизни было невозможно. Я стал возвращаться позже, с новыми запахами: смолой, древесным углём, маслом для обработки кожи.

И, в целом, мне стало плевать на заботы и проблемы спутника. Кай спросил несколько раз, почему я пришёл позднее, почему принёс меньше еды, но я его просто слал на хрен. Мои мысли теперь занимало развитие в городе, а не он со своим угрюмым видом. Я стал больше общаться с местными.

У гончарных печей я познакомился с Лейной, женщиной лет сорока, работящей, грубоватой, с усталым лицом, управлявшей небольшим хозяйством. Она делала не только лепёшки, но и простую посуду, которую по старой договоренности развозил её брат к торговцам в Центральном Стволе. Брат заболел и слёг — судя по всему, надолго, — а система развозов была запутанной: кто платил за транспорт, кто за охрану, кто кому должен за прошлые поставки. Хаос грозил разором.

Я увидел в её мастерской груду черепков с зарубками — её попытку вести учёт. За два вечера я создал для неё простую систему: таблицу клиентов, график поставок и даже расчёт оптимального размера партии, чтобы меньше платить перевозчикам. Лейна сначала смотрела с подозрением, потом с интересом, а когда я показал ей, как одна упорядоченная поставка дала ей выгоду в пять стекляшек, её лицо озарилось редкой здесь улыбкой.

— Ты не похож на местных, Макс, — сказала она, уже не бурча, а тихо. — У тебя в голове не куча камней, а… порядок!

Она не дала мне монеты, но её лепёшки стали всегда вдвое больше, и она начала оставлять для меня в горшке под печкой кусок сыра или вяленого мяса — бесценный здесь дар.