Книга Тьма у трона, страница 37 – Элиот Лилит

Взгляд Чарторыйского совсем заледенел.

— Теперь еще и вы взялись экзаменовать меня на благонадежность? – осведомился он холодно. – Напрасно стараетесь. Я первый готов восхвалять его величество за то добро, что он сделал, выпустив из екатерининских казематов моих соотечественников. Он один из немногих, кто понимает, что то, что ее величество учинила над моей родиной, было подло и беззаконно. Но «это»… – он махнул рукой за спину. – То, что делают с этим несчастным офицером, бесчеловечно.

Словно довершая его фразу, над площадью разнесся новый хриплый стон. Алексей стиснул зубы. Он не знал, что взбесило его больше: высокомерный вид этого чистоплюя, или то, что пронесшиеся перед глазами обрывки давнего кошмара почти поколебали его самого. Впившись в Чарторыйского мрачным взглядом, он процедил:

— Предпочитаете, чтобы как при императрице – секли только крестьян да простых солдат?

Голос Чарторыйского остался ледяным:

— Я предпочитаю, чтобы людей не секли.

— А я предпочитаю, чтобы все работали как следует, каждый год был урожайным, а бесы не вылезали, стоит солнцу закатиться! – рявкнул Алексей. – Только так не бывает. Вы что, вчера родились?

Чарторыйский не ответил, только презрительно скривил губы и дернул подбородком вверх. Алексей вскинул взгляд. Над галдящей толпой вертелся хоровод бесов, такой густой, что заслонял луну.

Твари всегда слетались на публичные экзекуции. Здесь их привлекало все: жажда крови, нездоровое лихорадочное любопытство, отвращение и ужас тех, кто сердцем помягче… И конечно – мучения жертвы палача.

Сперва бесов еще пытались разгонять, но испуганный выстрелами народ разбегался, и поучительного зрелища не выходило.

— Двадцать! – объявил палач.

— Наверное, хорошее дело творится, раз бесов столько собралось, – голос Чарторыйского сочился ядом.

Алексей сжал кулаки.

— А как еще вы предлагаете сохранять порядок? Может, там, откуда вы к нам явились, все и по-другому, но я родился и вырос здесь, на своей шкуре изведал, как от безнаказанности высокородных вельмож страдают те, кто положением не вышел! И это я еще дворянин. Его величество все делает верно, только так этих чертовых бездельников приструнить и можно!

Но к Чарторыйскому уже вернулось его хладнокровие. Он только сухо улыбнулся. Алексей же разъярился еще больше.

— И если уж вы так цепляетесь за этот ваш гуманизм, или что там в екатерининский век было в моде, то это его величество запретил сечь стариков и священников!

Он сразу пожалел, что это сказал – прозвучало жалко. Да и с какой стати ему вообще оправдываться перед проклятым чужеземцем?

Чарторыйский покачал головой.

— Да что вы ко мне привязались? Покойную императрицу я любил не больше вашего, она-то здесь при чем?

— При том, что…

Их прервал поднявшийся вокруг невообразимый шум. Неужели они спорили так громко, что… Нет.

Алексей вытаращил глаза. Александр, сжав кулаки, стоял у самого столба, будто тоже был осужден. Растерянный палач замер перед ним. Кнут мертвой змеей расстелился по земле. Голос Александра пробился сквозь гомон толпы:

— Я сказал, хватит!

— Но, ваше высочество, – изумился палач, – сам государь император велел…

— И волей его величества этот человек помилован, – отрезал Александр.

Кто-то в толпе захлопал. Другие возмущенно загудели. Палач, минуту назад грозный ставленник закона, а теперь – робеющий служака, неуверенно переминался с ноги на ногу.