____________________
Как исцелить того, на кого врачи махнули рукой? Стать матерью чужому ребенку? А еще возродить семейное дело – старую фабрику!
"Второй шанс для попаданки. Излечить обреченного" от Елены Белильщиковой
Анечкина мачеха распахнула глаза и полным трагичности голосом пролепетала:
— Никки, мон шер, вы гоните меня? Меня, вашу законную жену и преданную сиделку?
— Я всего лишь… хочу поговорить… с дочерью. — Стародубцеву непросто давались длинные фразы. — Не обижайся.
Однако Элен, разумеется, изобразила крайнюю степень оскорблённой невинности. Глаза её заблестели, подбородок затрясся, дыхание сбилось.
— Как скажете, мон шер, — с убитыми интонациями без вины виноватой произнесла она.
Ссутулилась, отвернулась от кровати и медленно двинулась к выходу, очевидно, каждую секунду ожидая оклика.
И как раз в тот момент, когда она подошла к двери, в последнюю вдруг коротко постучали и почти сразу же резко распахнули. Тоненько вскрикнув, Элен отшатнулась и схватилась за лоб.
— Барыня! — охнул так неудачно (или удачно — с какой стороны посмотреть) явившийся на зов прислужник. — Ох, беда! Вы ток не серчайте, я счас! Я холодненькое принесу!
И умчался с такой скоростью, что никто из нас не успел слова вслед сказать.
— Сочувствую, Елена Андреевна, — без тени объявленной эмоции произнесла я. — Вам бы и впрямь холодное приложить. Шишка ведь будет.
До сих пор прижимавшая ладонь ко лбу Элен обожгла меня проклинающим взглядом и удалилась, всем видом изображая униженную, но не сломленную королеву.
В свою очередь, я демонстративно пожала плечами и ещё раз позвонила в колокольчик. А затем обернулась к больному:
— Так что, папА? Отдёрну шторы? И окно тоже можно открыть — на улице замечательная погода.
— Вредно… — прохрипел Стародубцев, однако я тут же сделала отметающий жест.
— Это сквозняк вредно, а свежий воздух — очень даже полезно. Лежите здесь, словно уже в могиле. — Я вовремя вспомнила, что при подобном заявлении надо бы перекреститься, и сотворила знамение. — Нельзя так.
— Хорошо, Аня. — Больной устало прикрыл глаза. — Делай, как считаешь нужным.
И хотя я не испытывала к нему ни дочерних, ни в принципе особенно тёплых чувств, сердце моё вновь дрогнуло от сострадания.
«Ничего, Никита Гаврилович, — подумала я, сильными движениями отдёргивая шторы и впуская в комнату дневной свет. — Поборемся за вас».
Пододвинув стул, ловко взобралась на подоконник, сдвинула шпингалеты и, спустившись на пол, распахнула окно.
Ворвавшийся в комнату ветерок вместе со свежестью принёс тонкие ароматы цветущего сада. Я не удержала лёгкую улыбку: вот совсем другой разговор! И обернулась на осторожный стук в дверь:
— Войдите!
— Здрасьте, барышня. — Прислужник, столь эпично приложивший дверью Элен, виновато мялся на пороге. — Желали чего?
— Здравствуй, Семён. — Имя само слетело с языка. — Будь добр, пригласи сюда господина Клюева. Он должен ожидать в гостиной.
— Слушаюсь!
Прислужник и в этот раз удалился почти бегом — хотел исполнительностью загладить очевидный проступок. А я подошла к постели больного и присела на краешек.
— Так что с вами случилось, папА? Как вы заболели?
— Сам не пойму, — тихо отозвался Стародубцев. — Дней… не знаю, сколько прошло. Проснулся утром — слабость. Чем-то всё равно занимался. А потом от утра к утру. Хуже, хуже. Аппетита нет. Сил нет. Элен настояла, пригласила доктора. Тот назначил микстуры, да толку?
— И больше никаких признаков болезни? — уточнила я. — Ничего не болит?
Стародубцев с трудом качнул головой.
— Только… слабость. Спроси… у Элен. Доктор с ней всегда… разговаривает.
«Лучше сама поговорю с Васильковским при случае», — решила я.
А больной вдруг продолжил:
— Аня, скажи… Ты так говорила с Элен… Ты изменилась, но я не об этом. Я о том… К чему та фраза? Парацельса?
Я заколебалась: рассказывать о своих подозрениях (точнее, уже уверенности)? У меня ведь не было реальных доказательств, только убеждённость, что Элен не против вновь овдоветь. Да и приехала я — полчаса не прошло. Вряд ли Стародубцев мне поверит.
И только я собралась ответить, что пока об этом рано говорить, в дверь снова постучали.
— Войдите! — звонко разрешила я, и в комнату не столько вошёл, сколько вкатился шарообразный и абсолютно лысый господин в «аглицком» твидовом пиджаке и с позолоченным пенсне на выдающемся носе.
«Соответствует фамилии», — по-глупому хихикнула я про себя.
Клюев же (а это был именно он) прямо с порога заговорил, почти не скрывая раздражения:
— Что это вы, друг мой? Сначала посылаете за мной, потом Елена Андреевна говорит, что вам дурно, вы никого не примете, и старается отправить меня восвояси. А потом объявляется ваш прислужник и приглашает на разговор!
