Книга Сбежать от зверя. Прощение, страница 41 – Анна Владимирова

— Перестань дергать, – вздохнула я глубже. – Где Катя?

— Сказала, утром зайдет.

Он хмуро щурился, смотря на противоположную стенку, а я смотрела на его профиль и совсем уже ни черта не понимала.

— Что ты делаешь, Михаил?

Он только шумно втянул воздух и зло усмехнулся, продолжая пялиться перед собой.

— Да, по-идиотски выходит, – вдруг заключил, удобнее устраивая руку у меня на животе.

— И что ты планируешь теперь? Ах, да… защищать меня от Тахира… Самому не надоело?

— Действительно, может, прибить его уже? – зыркнул он на меня недовольно.

— Что с тобой? – проигнорировала я его бессильную злость. – Чем ты болеешь?

— Не твое дело, – огрызнулся он.

— Ты сидишь со мной в палате, не спишь, не ешь, держишь руку на моем животе… а дело не мое, да?

— Хочешь поближе меня узнать?

Усмехался он, а я видела – ни черта ему не было хорошо от того, во что он сам себя втащил, связавшись со мной.

— Как я должна была тебе помочь?

Он снова замолчал надолго, и я уже подумала, что нужно бы держать тапку всегда наготове, когда он вдруг грустно усмехнулся:

— Мой лечащий врач предположил, что искренние отношения могли бы смягчить симптомы мутации.

Тут у меня в горле застряло много грубых слов, чтобы описать его «искренние» отношения, но со Стереговым это было бесполезно. Еще раз поругаться до его и моего срыва – это все, что мне светило. И я решила не обращать внимания.

— Что-то пошло не так, – усмехнулась я.

— Это точно, – широко улыбнулся он. – Да, я… инвалид не только по части звериной ипостаси, но и отношений с женщиной.

— Объясни, что с тобой, – напомнила я.

— Надо мной ставили эксперименты, Марина… – посмотрел он мне прямо в глаза. И столько в его собственных вспыхнуло жгучей ненависти и боли, что я вжалась в подушку, ежась. – Да, мою жизнь никто не обязан жить, да и просто так ее не живут. Просто оборотни уж слишком предсказуемы. На этом нас и ловят те, кто не обременен животными инстинктами. – Он немного помолчал, будто прислушиваясь к ветру за окном. – Я остался сиротой весьма банально для нас – отец задушил мать из-за своей одержимости, едва я научился говорить. А четырехлетний ребенок не может себя защитить. Вот я и попал, куда засунули. – Говорить ему было тяжело. Он снова ненадолго замолчал. – Несмотря ни на что, жизнь долгое время казалась мне обычной. Я рос с другими оборотнями-детьми, как в колонии. Мы, в общем-то, и вели обычную жизнь детей, потом подростков. Только у обычных детей не бывает боли от экспериментальных инъекций. Но мы и с этим жили. Делали ставки: кто заорет первым, тот и проиграл. А вид опустевших коек стал обычным делом…

Показалось, что в очередную паузу он вспомнил каждого, чья койка опустела. И это выглядело слишком невыносимым даже для него. Михаил прикрыл глаза, болезненно хмурясь:

— …А потом я сбежал. Лет в двадцать. Убил всех, до кого смог дотянуться.

— И теперь ты убиваешь других, – прошептала я. – Я же видела тогда.

— Да, – пожал он плечами, возвращаясь ко мне взглядом. – Я же говорю, Марина, звери – они предсказуемые. Я буду убивать любого, кто поднимет голову и решит, что я ему по зубам.

— И Тахира?

— Ну, Тахира ты выкупила, – попытался он вернуться в образ прежнего Стерегова. – Хотя да. Я хотел его убить.

— За что?

— Он забрал тебя, уверен, что и допросил. А еще – я его боюсь. Как никого другого.