Книга Безупречная репутация, страница 63 – Марьяна Брай

— О, это всё мой жених Аркадий Столпянский, — я тяжело вздохнула, опуская ресницы. — Он так строг ко мне! Постоянно твердит, что женщина в делах — это катастрофа. Я так боюсь его разочаровать или подвести под неприятности, что веду записи с кропотливостью бухгалтера-мизантропа. Понимаете, полковник, для меня «Светский Петербург» — это не просто газета. Это моя патриотическая миссия! Мы очищаем город от скверны, даём голос обиженным, а мужская часть общества почему-то видит в этом лишь каприз...

Я видела, как фон Циттель начал «сдуваться». Его уверенность в правоте Аркадия, который, видимо, расписал меня как преступный гений в юбке, явно пошатнулась. Перед ним сидела хрупкая девушка, которая едва не плакала от «тирании» жениха и аккуратно подшивала письма сумасшедших анонимов.

— Патриотическая миссия, говорите? — он уже не смотрел на папки. — Ну-ну.

— Но что же мы всё о делах! — я вспорхнула к кофейному столику. — Вы, верно, замерзли с этой петербургской хлябью? Софья! Принеси-ка ту особую крынку и взбей подогретые сливки!

Через пять минут перед изумлённым жандармом стояла чашка того, что в будущем назовут «капучино». В девятнадцатом веке взбитое в густую пену горячее молоко воспринималось как кулинарная магия.

— Попробуйте, полковник. Это мой маленький секрет. Если добавить каплю корицы и взбивать молоко ровно три минуты, вкус становится... божественным. Крепким и нежным одновременно.

Фон Циттель отпил. На его суровых усах осталась полоска белой пены. Он смешно слизнул её и вдруг как-то обмяк в кресле. — Удивительно... — пробормотал он. — Вкусно, черт возьми.

— Вы знаете, — я присела напротив, подперев щёку рукой и глядя на него с безмерным доверием, — мне иногда так не хватает мудрого совета. Вот Аркадий... он человек блестящий, но такой властный! Иногда мне кажется, что он хочет купить не только меня, но и мою душу. Он так ревнует меня к моей работе, что готов натравить на меня даже гвардию, лишь бы я сидела дома и вышивала гладью.

Я замолчала, грустно глядя в окно на падающий снег.

— Неужели это преступление — хотеть быть полезной отечеству? Шелестов, например... бедный человек, жертва обстоятельств. Мы лишь пытались ему помочь восстановить репутацию. А Аркадий видит в этом заговор. Скажите, полковник, неужели в Петербурге честность теперь считается пороком?

Фон Циттель допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим звоном. В его взгляде уже не было стали — там появилось нечто похожее на сочувствие старого солдата к невинному ребёнку, попавшему в жернова большой политики. И большой ревности.

— Знаете, Елизавета Платоновна... — он поднялся на этот раз медленно. — Столпянский — человек больших достоинств, но, кажется, он излишне... мнителен. И, пожалуй, горяч. Я напишу в рапорте, что ваша деятельность носит исключительно просветительский характер и подкреплена всеми необходимыми документами. А насчёт анонимов... Продолжайте их хранить. Порядок — это единственное, что защищает нас от хаоса.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела в тишине, слушая, как внизу затихает рокот печатного станка. Я победила в этом раунде, но цена была высока. Аркадий теперь не просто злился, он был уязвлён. А уязвлённый мужчина со связями в Третьем отделении — это хищник, который затаился перед прыжком.