Книга Безупречная репутация, страница 43 – Марьяна Брай

— Боже, посмотрите на этого героя, — шепнула я достаточно громко, чтобы услышали в соседней ложе, где сидел какой-то важный генерал с супругой. — Он страдает так, будто у него не несчастная любовь, а острая подагра. А прима? Ее мимика напоминает мне Фомича, когда тот видит испорченную матрицу.

— Лизавета, тише! — зашипел Аркадий, краснея до корней волос. — На нас смотрят!

— Пусть смотрят, — я фыркнула, открывая веер. — Критика — это двигатель прогресса. Если актер не может отличить пафос от истерики, пусть идёт торговать бубликами.

Соседи справа, чопорная чета в бриллиантах, возмущённо обернулись, шикнув на нас. Аркадий сидел как на иголках, дёргаясь при каждом моём остром замечании. Я видела, как он сжимает набалдашник трости: его раздражала моя независимость, мой сарказм, но он всё ещё надеялся прибрать к рукам и меня, и газету.

Вечер тянулся вечность. Я думала о Шелестове. Почему он пришел сам? Почему так откровенно рисковал? Мой ум пиарщика рисовал схемы: если он говорит правду, это будет сенсация. Если лжёт — идеальный пример для позорного столба. Когда мы, наконец, вернулись домой и Аркадий, рассыпаясь в фальшивых благодарностях, начал раздеваться, Марфутка встретила нас в прихожей.

Она заговорщицки подмигнула мне и, когда жених отвлёкся на разговор с отцом, сунула мне в руку конверт.

— Принесли, барышня, — прошептала она. Я мгновенно спрятала письмо за корсаж. Сердце почему-то забилось чаще.

Ужин прошел в напряженной атмосфере. Аркадий, по-хозяйски расположившись за нашим столом, разливал вино и как бы невзначай задавал вопросы:

— Платон Сергеевич, а скажите-ка, как обстоят дела с расчётами за бумагу? Говорят, вы увеличили закупки? Тираж-то, я гляжу, пошел вверх… Неужто статьи этих ваших «бедных студентов» так окупаются? Признаться, я даже понимаю, почему газета стала интересовать свет! Огонька в ней стало побольше. С одной стороны, конечно, грубовато, где-то мещански напористо, но ведь невозможно оторваться!

Я замерла, глядя на отца. Платон Сергеевич, к моему удивлению, даже не дрогнул. Он медленно отрезал кусочек телятины и, не поднимая глаз, ответил:

— Бумага нынче дорога, Аркадий. А студенты… ну что студенты? Народ молодой, горячий, пишут за копейки. Мы едва сводим концы с концами. Долги-то давят, сами знаете.

Я мысленно аплодировала отцу. Он научился играть в мою игру! Аркадий прищурился, явно не веря, но крыть ему было нечем. Он не знал про секретную бухгалтерию в моих колонках. Пока он видел только верхушку айсберга, а я уже вовсю готовилась к следующему ходу в этой шахматной партии, где ставкой была наша свобода.

Перед сном, закрывшись в комнате, я дрожащими пальцами вскрыла письмо. Внутри была лишь одна фраза: «Завтра в сумерках у Андреевского моста. Если вы и завтра не придете, я больше не побеспокою вас. Е.Ш.»

Я погасила свечу, слушая, как бьётся дождь о стекло. А моё сердце билось в такт слогов: боль-ше-не-по-бес-по-ко-ю!

Вечер следующего дня опустился на город внезапно, укрыв набережные липким сизым туманом, в котором фонари мерцали, как размытые желтые пятна на акварели нерадивого ученика.

Я чувствовала себя сапёром на минном поле. Столпянский после вчерашнего театрального фиаско стал подозрителен, как старая дворовая овчарка. А моё нежелание следовать его правилам только подливало масла в огонь. Но игра стоила свеч.