Книга Оставь свою жалость для (себя) меня, страница 32 – Майя Тень

— А куда мы едем? — решаюсь, наконец, спросить. Мне казалось, что он повезет меня в город, в какую-нибудь пусть бедную, но безопасную квартиру. Однако мы будто, наоборот, отдалялись от цивилизации, а мелкие камни и песок под колесами машины издавали характерный звук, напоминая о том, что впереди — только глухой лес. Наконец, после нескольких километров пути дорога вывела к домику — маленькому, деревянному строению с крышей из черепицы. Он выглядел так, будто вырос из самой земли: его стены были обвиты вьющимися растениями, темно-зелеными, будто сейчас середина лета, рядом росли дикие кустарники. «Здесь царит атмосфера уюта и спокойствия — идеальное место для отдыха» — так бы я сказала, если б не нынешние обстоятелсьтва.

— Здесь мило, — примирительно говорю я, стараясь вложить в голос всю благодарность, что чувствовала к Егору.

— Дедушкин дом, — коротко отвечает мой спаситель. — Поживешь тут около месяца, дальше, скорее всего, тебя можно будет вывозить в город и расписаться, пока нотариус не огласил завещание.

Я только-только начала ощущать что-то подобие спокойствия, мне кажется, пульс только что вернулся в норму, и тут слова Егора снова заставляют сердце пускаться в пляс. Я не могла представить, чтобы я тут жила одна. Я в общежитии в Лондоне спала всегда со светом, а оставаться в комнате одна начала только когда видела, что охранники-быки не спят ни ночью, ни днем, обеспечивая безопасность нашего колледжа и прилегающих к нему зданий.

А тут — много километров ни души…

— Я не могу одна…

— Лика, здесь безопасно, — устало констатирует факт Егор, — про этот дом никто не знает. Есть ружье, но оно тебе не понадобится. Диких животных поблизости нет.

— А ты когда уедешь?

Замираю с вопросом на губах, нет, не так, с вопросом, в груди, в горле — везде. От ответа Егора, кажется, зависит моя жизнь. Если скажет "сегодня", уверена, моя жизнь сегодня и закончится. Скажет "через три дня" — значит, жить мне еще три дня.

Я не могу, не могу одна в глуши. Мне страшно, жутко страшно, Егор…

У Новикова страшнее, я понимаю. Я даже пытаюсь успокоить себя, что пережила такой страшный подвал, что об одиноком домике в лесу — мечтать должна и в ноги кланяться Егору.

Но не могу… не могу…

— Пару дней с тобой побуду, может три. Смотря, как поведет себя Новиков.

— Пожалуйста, можно я поеду с тобой?

Неужели Егор не слышит отчаяние в моем голосе? Нет, не слышит, потому и ответ такой:

— Нельзя.

— Я буду очень осторожна, буду сидеть там, где скажешь, выходить вообще никуда не буду, Егор! Почему нельзя?

— Потому что тогда я не смогу работать, а у меня нет богатого папочки, который бы мне все давал, а я бы выбирал и нос воритил, Лика. Разговор закончен. Я разгружу пакеты, поищи чайник на полке. Заварим китайскую хрень, а завтра попробуем приготовить что-то стоящее.

Эту интонацию я тоже узнаю. Она значит, что дальнейший разговор ничем приятным для меня не закончится. Что ж, пара дней жизни у меня есть. Жалко, что надежда уговорить Егора увезти меня отсюда ничтожна мала.

Егор все правильно сделал, только вот есть эту «китайскую лапшу-хрень» оказалось не совсем хорошей идеей. Ему-то ничего не сделалось, он вон какой!.. Огромный как медведь, но двигается мягко и бесшумно. Интересно, это его личная особенность или следствие профессии? Даже лапшу эту как-то элегантно наматывает на вилку и отправляет в рот. Нет, не элегантно, а как-то по-мужски красиво ест.