Книга Иллюзия падения, страница 203 – Лия Аструм

И его голос… его слова… Они безжалостно распарывают все мои внутренние баррикады: «я справлюсь сама», «нельзя показывать слабину», «надо быть сильной». И я так устала. Боже, я так смертельно устала держать эту стену. Что, если просто позволить ей рухнуть?

Капитулирую.

Рассказываю всё. Каждую грязную деталь, каждый унизительный штрих. Про сломанную руку Ливи и холод пола под коленями. Про секс с Лаи и те «особые» способы, которыми Зенон ломал не тело, а волю. Про минуты, часы, дни отчаяния, когда я по-настоящему хотела сдаться. Признаюсь: бесчисленное множество рассветов не имело смысла. Признаюсь, что допускала мысль бросить сестру. Просто исчезнуть. А после – готова была придушить себя лишь за то, что эта мысль посмела возникнуть. Про часы в сундуке и позы, в которых стиралось понятие достоинства. Всё. Я рассказываю все, выворачиваясь наизнанку.

Лейквуд будто не дышит, внимая каждому моему слову. Его эмоции меняются со скоростью света: от короткого облегчения, что история, снятая на видео, действительно была единожды, – до отчаяния и еле контролируемой ярости, услышав, что были другие случаи изощрения.

— Рио, я не смогу стереть твои воспоминания. Но я заменю их новыми. Лучшими, – с непреклонной мягкостью обещает Эван.

— Одно заменить ты не сможешь, – качаю головой и, прогнав ком, вставший в горле, наконец решаюсь: – Скорее всего, я не смогу иметь детей.

Лейквуд застывает. Его рука непроизвольно отрывается от подлокотника, сжимается в воздухе и тут же впивается пальцами в ткань кресла. Его взгляд резко теряет фокус. Съезжает, смотрит сквозь меня, в какую-то ужасную пустоту. Мышцы челюсти напрягаются так сильно, что на скулах появляются графичные тени.

— Ты спрашивал про семью Фелдмана. Их убили ливанские террористы. У Зенона травма. Он маниакально боялся иметь детей и дотошно следил за моей контрацепцией. Нанятый им врач давал мне таблетки, часто меняя рецепт. От последнего у меня начались боли. Когда Зена парализовало, я сразу бросила их пить и обратилась в другую клинику.

Делаю паузу, которая ощущается как прыжок в неизвестность. У меня внутри все вибрирует от страха и собственной неполноценности. Ублюдок не хотел детей, но вместо разумной вазэктомии бесчеловечно отобрал часть меня. Искалечил мою женскую суть. Потому что никогда не планировал меня отпускать.

— У меня преждевременная недостаточность яичников. Она началась из-за генетической предрасположенности и усугубилась стрессом и сильным противозачаточным препаратом. Видишь, даже после всего Фелдман продолжает отравлять мою жизнь. Мне всего тридцать, а я биологически пуста. У меня снижено либидо, и я буду сидеть на гормонах до конца своих дней.

Лицо Лейквуда словно мелкими трещинками расчерчивает запутанная паутина чувств: шок, отрицание, осознание, боль, справедливый гнев и вновь эта неправильная вина. Я не хочу, чтобы он ее испытывал.

— Я прохожу лечение, но врач честно сказал, что беременность в моем случае – технологичное чудо. – Дарю Эвану надежду. Она крохотная, незначительная, но она есть, и он должен о ней знать.

Лейквуд с прерывистым шипением выдыхает, снимает с себя пальто и накидывает его мне на плечи. Только тогда я замечаю, что дрожу. Дрожат и руки Эвана, которыми он порывисто притягивает меня к себе за кашемировый воротник. Обнимает, очень крепко, а затем отпускает, чтобы пристально взглянуть в мои глаза.