Книга Иллюзия падения, страница 149 – Лия Аструм

— Ты спятил? – шокировано шепчу я. – Ты дашь человеку умереть?

— Ни одна душа не должна узнать о твоей причастности. Если кто-то пронюхает, общественность взбунтуется, раздует дело, будет требовать срока. Не дай бог, дойдет до верхов – я не позволю искалечить тебе жизнь! Я не могу потерять еще и тебя.

Отец мечтал избавиться от Рема, а теперь одержимо хочет спасти меня. Он сошел с ума?!

— Ник не будет свидетельствовать против нашей семьи! Я уверен! Я с ним поговорю! Только спаси его!

— Я не могу так рисковать. Мне жаль парня, но его жизнь нам невыгодна. Ты понимаешь?

Нет, я не понимаю. Невыгодно инвестировать в стартап «Умные носки». А человеческая жизнь по определению не может стоять рядом с этим словом.

Тяжело сглатываю и, глядя в непоколебимое лицо отца, будто прозреваю. Передо мной кто-то чужой. Незнакомый жестокий мужик, планирующий в угоду своей больной привязанности отнять последнюю надежду у невинного подростка. Невольно вспоминаю фильм, который мы смотрели с Ариэль два дня назад. Эта ненормальная любит ужасы, и всю киноленту мужчина с дочерью убегал от монстра. Рио размышляла, что было бы с нами, явись к нам это чудище, и пришла к выводу, что раз папа есть только у меня, то и выжил бы только я.

Я смеялся.

Сейчас, глядя в безжалостные глаза Чарльза Лейквуда, я мучительно больно тону в жестокой реальности. И больше не смеюсь.

Папы нет. Остался только монстр.

— У меня с Бейкером одна группа крови, – заявляю я.

Ник полчаса расписывал, какой он уникальный, благодаря своей группе крови – четвёртой отрицательной. А потом я столько же ржал, глядя на его физиономию, когда выяснилось, что я такой же «уникум».

— Мне восемнадцать, а значит, помешать мне стать его донором ты не сможешь. Открою сбор, продам машину, обращусь к друзьям. Я спасу его в любом случае! Только я потеряю время, а ты – мое уважение. Ты действительно хочешь этого, папа? – у меня язык заворачивается от этих слов, липнет к небу. Я боюсь услышать бесповоротное «нет», окончательно убедиться в беспощадности человека, которого, несмотря на все его весомые недостатки, я очень сильно люблю. – Я сделаю все, как ты скажешь. Не ослушаюсь, клянусь. Даже если решишь отправить Реми в интернат. Только помоги!

Отец зол. Катастрофически. Или арктически. По крайней мере, взгляд острый, как убийственный лед. Склоняет голову к плечу. Размышляет. Не торопится. Словно испытывает.

— Я не ошибся, сын. Из тебя выйдет превосходный политик, – и в своей раздражающей манере, оттененной милостивым снисхождением, вкрадчиво добавляет: – Хорошо, Эван, убедил. Я помогу.

Настоящее время. Нью-Йорк

Ариэль

Рассказ Эвана звучит фоном, тонет в потоке уличного ветра, свистящего из динамика. Родная фигура бежит по крыше, ловко огибая препятствия, а я мазохистски ставлю видео на повтор, снова и снова останавливая за микросекунду до срыва. Жадно рассматриваю каждый пиксель изображения с моим братом. Дёрганым, нервным, но живым.

Мне требуется двадцать семь перемоток, чтобы собрать всю свою волю и досмотреть до конца. Дойти до страшного кадра, на котором рука Лейквуда безнадёжно пропахивает воздух. В груди дерет так, словно под рёбра поселили крысу, и она старательно пытается прогрызть себе путь на свободу. Больно. Жутко. До немого вопля и кровоточащих глаз. Их хочется вынуть из глазниц и промыть. Стереть увиденное. Очистить историю.