Книга Тени над Невой, страница 68 – Янина Корбут

— Извини, Андрей, но ты мне нужен тут.

— Это из-за ноги, да? – вспылил Петрухин. – Боишься, что я хромой, не смогу убежать, если придётся… Не надо меня жалеть!

Все принялись успокаивать Петрухина, все затараторили и загалдели, и только мудрый Лабушкин предложил выпить. Предложение поддержали практически единогласно, только Мансуров всё хмурился. На время дело было забыто, все занялись закуской.

Летаев, нарезавший хлеб, был и рад, и взволнован. До этого после занятий он преимущественно занимался сбором информации. Летаев усвоил, что нужно знать о врагах всё. Куда и когда они выезжают, по каким улицам следуют. Этой информацией мансуровцы обменивались с такими же, как они, революционерами. Их «Студенческую долю» поддерживали курсанты морского училища, а ещё рабочие Шпалерной, где исторически продолжали существовать революционные группки. Мансуров часто бывал на собраниях рабочих: присматривал кандидатов на вступление в свой кружок, кого-то консультировал, старался поделиться с нуждающимися подпольной литературой. В книгах у них никогда не было недостатка. Ходили слухи, что у Мансурова были какие-то связи с заграничными покровителями. Как бы то ни было, Мансуров настаивал, чтобы все «студенты», как он называл своих ребят, много читали.

Часа через четыре, когда всё уже выпили и съели, а желание прославиться подвигом остро загорелось в груди, Мансуров велел расходиться. Поддерживая друг друга и роняя шляпы, ушли Лабушкин, Бухман и Бобров, за ними заспешили братья Засульские, засобирались Зоя и Милочка, прихватив с собой Летаева и Шмырёва в качестве провожатых. Буквально за десять минут все исчезли за дверью, словно их и не было.

Мансуров остался вдвоём с Петрухиным. Последний откуда-то из-под стола извлёк початую бутылку водки. Там плескалось ещё больше половины, и Петрухин пьяно захихикал.

— Ну что, остались самые стойкие и преданные делу?

Мансуров посмотрел на Петрухина, своего негласного зама, грустными глазами:

— Так и есть. Кто, если не мы?

— Если не мы, то не мы, – глубокомысленно изрёк Петрухин, разливая водку по рюмкам. Отметил, что на когда-то белой скатерти расплылось кровавое винное пятно: девица, которую привёл Мансуров, пила только красное и разлила. Хорошо, что ушла она раньше, чем языки у пьяных революционеров развязались окончательно.

Выпили. Петрухин, закусив огурцом, примиряюще вздохнул:

— Прости, что вспылил сегодня. Ты же знаешь, я не хочу поблажек, я готов…

— Знаю.

— Думаешь, Летаев готов?

— Вот увидишь, сегодня же прибежит соглашаться. Проверим…

Лицо Мансурова горело каким-то необыкновенным для него румянцем. Петрухин недоверчиво покивал головой.

— Кстати, кто эта красавица, что была с тобой сегодня? – икнув, поинтересовался он. – Ты ей доверяешь?

— Может быть, – протянул Мансуров, словно рисуясь. – Позже всё узнаете.

Вообще, на вкус порывистого Петрухина в действиях Мансурова было много рисовки. Он всегда был демонстративно небрежен, а в беседе мог отделываться односложными репликами, если считал, что не пришло ещё время раскрыть карты… Как будто всегда чуточку себе на уме, как будто он не такой, как все.

«Кажется, это ужасная пошлость, ведь на деле он такой же человек, а строит из себя…»

Например, он всегда говорил, что революционеру любовь ни к чему. Потому что где любовь, там непременно семья и дети, а кто захочет идти на смерть, когда дома его ждёт сытный обед и тёплая постель. Тогда ты не революционер, а просто болтун.