Книга Любовь и ярость, страница 39 – Мартин Сутер

— Отец на тебя будет рад.

Запах, к которому он уже заранее приготовился, был смешан с запахом еды, остатки которой ещё стояли в открытом контейнере на обеденном столике. Чтобы выйти на крошечный балкон, пришлось бы убирать с дороги два стула.

Его отец сидел в раскладном кресле перед телевизором, который доминировал в маленькой гостиной, и переключался с одной дневной передачи на другую, их было в доступе восемьдесят семь. Отец не слышал, как вошёл Ной: повреждение слуха ещё из его стрелковых времён сделало его тугоухим.

Только когда Ной тронул его за плечо и громко поздоровался, тот оторвал взгляд от экрана и удивлённо взглянул на сына.

— Чего тебе надо?

Это была его обычная приветственная фраза. Притом что Ной в свои редкие посещения ни разу ни о чём его не попросил.

Кроме этого раза.

— У тебя ещё цела Sako TRG-42?^[6]

— А тебе зачем?

— Я тут начал заниматься целевой стрельбой.

Теперь отец внимательно посмотрел на него и выключил телевизор.

— Ты? Целевой стрельбой? Неужели я дожил до этого. Ты серьёзно? Живописец?

Ной пытался отделаться шуткой:

— Искусный художник и искусный стрелок – это очень совместные вещи.

Отец удивил его приступом смеха. И стал при этом немного такой, как раньше. Не то чтобы раньше он много смеялся. Но он затрясся от смеха, и на какой-то момент это перекрыло его паркинсоновскую дрожь и кивание.

Когда Паркинсон опять возобладал, отец спросил:

— В объединении Обервальд?

— Нет, в объединении Клюсталь, это ко мне ближе.

— Жаль. В Обервальде я был когда-то вице-президентом. Мог бы замолвить за тебя словечко.

— Вот поэтому мне теперь остаётся только хорошо стрелять.

Отец понимающе кивнул. Ной не мог бы сказать, сам или с Паркинсоном.

— Тата! – крикнул Рольф. – Принеси нам два пива!

Ной встал и направился в кухню. Сиделка достала из холодильника две банки пива и протянула ему, укоризненно качая головой, но и улыбаясь:

— Я не прислуга, я сиделка.

Ной принёс пиво, сел на стул рядом с отцом, сорвал с банок укупоривающие язычки и одну банку вставил в трясущуюся руку отца.

— И теперь, значит, тебе понадобилась моя Sako.

— Но ведь тебе она больше не нужна.

Ной смотрел на своего старика. В нём теперь едва улавливалось какое-то сходство с прежним отцом. Его вялые черты лица несли на себе дрожь как нечто собственное.

— А вдруг они наконец найдут что-нибудь против этой поганой трясучки? Они ведь ищут и к чему-то уже подошли. Тогда бы я снова смог стрелять. И по целям тоже. Ведь тогда мне опять понадобится Sako.

Ной помедлил. Потом сказал:

— Тогда я тебе, разумеется, немедленно её верну.

Пластиковый чемоданчик с оружием поместился в универсальной сумке-рюкзаке, которую Ной использовал, когда закупал себе планки для подрамников. Во время почти часовой обратной поездки на поезде он держал сумку, зажав её между колен.

Реакция отца на его просьбу об оружии растрогала его. Сперва он думал, что отец хочет покапризничать или это был его способ наказать сына за то, что тот так редко его навещал. Но тут было другое.

В его отце, про которого он думал, что тот давно сдался, всё ещё жила искра надежды. Сколько Ной себя помнил, отец ещё никогда не ввергал его в такую печаль, как этим признанием.

Он, значит, верил или по крайней мере не исключал, что ещё сможет вернуться к прежней жизни.