Книга Парень не промах, страница 92 – Юрий Гаврюченков

Яков Александрович ориентировался на город, где у Первой бригады были другие дела.

Больше Первая бригада налётчиками с Вяземской лавры не занималась, только Панова иногда вызывали для дачи показаний, чтобы опровергнуть враньё Старолинского.

Голый Барин сидел в кабинете начальника Седьмой бригады, нагло развалясь на стуле и засунув руки в карманы полушубка. Панов начал подозревать, что никаких браунингов там не водилось, а оружие Старолинскому выдал бы Хвыля перед тем, как отправиться на дело. Доказать Вася ничего не мог, в том числе – наличие плана ограбления кассиров «Красного Путиловца». Пресловутая бумажка со схемой исчезла, даже карандаш не нашли. Обвинение держалось только на васиных показаниях и голословных признаниях жиганов. Другой авторитет – Хвыля – молчал. С момента задержания он говорил очень коротко, исключительно на темы сна, еды и отправления естественных надобностей. На нём висело вооружённое сопротивление сотрудникам уголовного розыска, но признательными показаниями Хвыля не надеялся смягчить приговор суда, будучи уверенным, что это не поможет.

Зато Голый Барин был разговорчив.

— Я в этом шухере ни при чём. Зашёл к друзьям, сели, выпили, – он кивал на Васю, – и вдруг этот чудик начинает из пистолета палить. Знаете, какжутко? Пули свистят, лампа вдребезги.

Меня чуть заживо не спалило. А в довесок он ведро с керосином бросил. Добить пытался по злобе лютой. Что я ему сделал? – он выкатывал на Панова безумные шары. – Что, Вася?!

Панов сдерживался, молчал, но не как на малине, понуро, а смотрел в глаза Старолинскому с вызовом, и уголовник, понимая, что его трюк не возымеет действия, быстро успокаивался и менял тактику поведения.

— Наговаривают на меня, – вежливо и почти без фени отвечал на вопрос Бодунова о налёте на инкассаторов. – Сами невесть чего мели по пьяному делу, а теперь на меня валят. Всю жизнь мою тяжкую такая беда. При царском режиме угнетали малолеточку безоветную, и после революции не давали житья – то лавра, то шкида, то ссылка в сельхоз.

— Вас, Владимир Николаевич, родители сдали в детский дом как ветошь старьёвщику, потому что не могли сносить ваши выходки, – напоминал начальник Седьмой бригады.

— Злые они, – соглашался Старолинский. – Так и стал я приютскою крысой.

От жалости к себе он едва не плакал.

Иван Васильевич не говорил с ним строго. Знал, что на прожжённого шпаргонца это не возымеет действия. Мягким тоном он убеждал:

— Уголовный розыск к вам со всем пониманием, но и вы поймите, что жизнь вашу горькую и судьбу дальнейшую облегчить пытаемся, спасти гражданина изо всех сил. Опишите нам картину подготовки дела на «Красном Путиловце». Кто такой знающий дал весь расклад по перевозке денег, времени, маршруту и охране кассиров? Он же не из людей, а чертила какая-нибудь конторская. Заложить его честному урке не западло, а суд учтёт, Владимир Николаевич, и смягчит приговор.

— Я не знаю ничего, гражданин начальник. Были пьяные базары, но я не запомнил, да и переволновался, сами понимаете. Выдуло из головы ветром смертельной опасности.

— Лучше бы этому ветру обратно вдуть, – рассудительно уговаривал Бодунов. – Потому что, если эта крыса канцелярская, что на «Красном Путиловце» завелась, других налётчиков соблазнит, вся пролитая кровь советских рабочих и служащих на вас ляжет.