Книга Парень не промах, страница 88 – Юрий Гаврюченков

— Обставляемся. Пусть легавые думают, что грабёж. Не стой, разувай дуру. Брать, так с обоих.

Они пришли на станцию аккурат к приходу поезда. Вечером в город отсюда мало кто ездил.

— Всех взяли и никого не потеряли, – сказал после совещания Колодей. – Даже граждан не зацепили. Чудом обошлось, я считаю.

Яков Александрович не любил стрелять, но Первой бригаде как следует довелось. Бодунов со своей бригадой любил, но им пришлось ограничиться картёжниками и проститутками.

Такой расклад предвещал надолго стать поводом для шуток. Впрочем, Иван Васильевич в долгу не оставался:

— Только дом сожгли.

— Туда ему и дорога. На первом этаже катран, на втором – публичный дом, на третьем бандиты заседают. Пробу ставить негде. Когда Вася на хазе потонул, я чуть не поседел.

— Посядешь, – дружески заверил Иван Васильевич. – Ещё посядешь.

— Типун тебе на язык.

Они шли по коридору из кабинета начальника уголовного розыска. Иван Иович Красношеев провёл с начальниками бригад строгий разбор операции, который окончился за здравие, хотя начинался, по мнению Колодея, отчётливо за упокой. Все бандиты были взяты живыми, кроме одного, ставшего жертвой собственной неосторожности, а молодого сотрудника за проявленную сообразительность и отвагу Красношеев задумал поощрить.

— Неплохо сработали, – возле своего кабинета согласился Бодунов.

— И главное, всё заранее согласовали и чисто сделали, не то, что твои пинкертоны, – засмеялся Яков Александрович.

«Пинкертонами» они называли инициативных подчинённых, которые в порыве самодеятельности могли наломать дров вместо того, чтобы посоветоваться с начальством и послушать советы старших товарищей. Особенно много «пинкертонов» было в Седьмой бригаде. Колодей любил подпустить шпильку в адрес Бодунова, который не упускал возможности выйти с бандитами на перестрелку. Двадцатые годы для него будто всё не заканчивались и не заканчивались. Такую удаль Колодей обоснованно считал вредным ухарством. Он предпочитал основательно подготовить операцию, а потом решительно её провести.

Подчинённые брали пример с начальства.

Когда Яков Александрович зашёл в кабинет, личный состав обсуждал своего новоявленного «пинкертона». Результат совещания был неясен, оттого будущее пророчили в самых чернушных тонах.

— Ты правильно сделал, что лавру спалил.

— Мы бы тоже так сделали, только руки не доходили…

— Вязал бы тогда и Старолинского с его браунингами, потому что сейчас его отпускать придётся – оружия при нём не нашли. И бумажки с планом нападения нет. В натуре, голый барин.

— Всё на твоих словах держится. А где вещественные доказательства?

— Ну, простите, товарищи, недоглядел, – скалился в обратку, как никогда раньше, Панов.

— Тебя что, совесть мучает? – снисходительным тоном осведомился опер Чирков. – Привыкай, Вася, теперь ты ведёшь бандитскую жизнь. Жизнь налётчика, жизнь вора.

Последние слова он не выговорил, а выкаркнул мрачным голосом.

И засмеялся хриплым смехом пропащей души.

— Я выполнял распоряжение начальства, – гордо ответил Вася. – И вещдок не утратил. Наган Оспы у Хвыли на кармане нашли. А лавра – чёрт с ней. Сгорела, и ладно. В чём моя вина?

— Тебя, Вася, – сказал опер Чирков, – послали туда, куда Макар телят не гонял. А именно – на разбой, то есть ограбление с убийством, чего никакой опер не делает.