Книга Парень не промах, страница 155 – Юрий Гаврюченков

Дарили всяческую милоту. Лабуткин преподнёс Трофимову фунтовую бандероль капитанского табаку. Никифор Иванович подарил Дениске настоящую сабельку из пружинной стали в ножнах с латунными устьем, стаканом и подвесом с медными кольцами. Хоть прямо сейчас на пони садись и – в бой!

Говорили чуть ли не до утра.

Им было можно. В первый день первой шестидневки 1935 года заревел гудок завода «Краснознаменец», ему откликнулся гудок Химкомбината, потише. Трудящиеся пробудились, кое-как выкарабкались из постелей, кинули хрючелова на кишку, кому в рот полезло, похмелились, у кого осталось, оделись-обулись и потащили кости на производство, стараясь не растрясти чугунную башку.

Лабуткин проснулся по гудку, как привык, и тут же заснул, к чему тоже успел приучиться. Мать поворочалась и также уснула. Разбудил Дениска, который принялся егозить, но конкретно очухались к полудню. Позавтракали тем, чего давеча настряпали. Осталось ещё дай бог, можно три дня не готовить. Тяпнули по рюмке сухого вина, встретили Новый год, и на этом Лабуткин остановился. Не хотел превращаться в Герасимова. Весь день шарился во дворе. Почистил от снега, наносил воды, колол дрова – выхаживался.

В урочный час взял собранный матерью тормозок и пошёл на паропровод.

Он бродил по тоннелям, записывая показания манометров, а в душе поднималось чувство уже изведанное, но теперь необычайно сильное – чувство кромешной пустоты и тьмы.

Впереди у него не было ничего.

Лабуткин не знал, что делать дальше, а делать было надо.

Когда он привёл в сарай Митьку и показал ему клетку и сетку убитого птицелова, Кутылёв удостоверился, что проблема решена. И ещё раз повторил, что завязывает с преступной деятельностью. Может быть, потом… Но пока он будет жить тихо-мирно.

Митька мог – деньги у него имелись.

С Машей вышло по-другому.

Когда Лабуткин показал ей трофеи – сапоги и прочее – у неё возникло ложное чувство безопасности, и она ему поддалась.

Маша снова осмелела. А осмелев, начала думать о будущем, и в думах своих обнаглела.

Деньги постепенно заканчивались. Куда они уходили? Лабуткин не пил. Загадка. Но, если не делать делов, долго так продолжаться не могло.

Придурочный Николаев усложнил людям жизнь, и его ненавидели все. И чёртову дюжину пособников, расстрелянных вместе с ним. Проклятые интеллигенты обосрали всю малину хуже глупого Габунии, подрезавшего милиционера прошлой весной. Приличным людям стало невозможно работать, и ладно бы если только в Ленинграде! В других городах тоже закрутился маховик репрессий, загребающий до кучи весь тёмный элемент, которому не было интереса до мутной политики.

Из города доходили слухи о том, как мусора крутят всех подчистую. Даже невинных совслужащих, неизвестно за что. Говорят, что за политику. Говорили, что проверят, а потом отпустят. Отпускали вроде мало кого.

Митька Кутылёв, который читал газеты и ходил на лекции, делился политпросветом. Фашистско-зиновьеское отребье поднимало голову. Эту голову надо было рубить, для чего приняли категорический закон. Из репродуктора, который наладил Шаболдин, доносились звуки траурного марша, когда хоронили товарища Кирова. Сергея Мироновича любили в Ленинграде. Лабуткин с Машей относились к нему ровно, а мать чутка всплакнула. Наверное, что-то плохое сделали эти самые фашисты.