Книга Парень не промах, страница 11 – Юрий Гаврюченков

Мать суетилась, раскладывая еду по тарелкам. Маша в нарядной кофточке села за стол, улыбнулась пацанам и как будто задержалась на Зелёном.

Лабуткин затянулся, глядя, прищурившись, сквозь дым. Он думал, что без него Маша курила дорогие «Ленинград», тогда как вместе они купили дешёвые папиросы. Откуда у неё деньги?

Никифор Иванович разлил по стаканам.

— Ладно, Саша, здоровья тебе крепкого, и чтобы всё у вас было хорошо.

Зазвенело стекло, гости загомонили:

— Саня, с выпиской!

— Поправляйся, браток!

— Сашка, давай теперь бодрячком!

Маша не сказала ничего, а мать сморгнула слезу.

— Да я здоров, – заявил Лабуткин и опрокинул стакан. – Завтра пойду на работу.

— Ты ешь, милый, закусывай, – зачастила Маша, придвигая ему тарелку.

— Да у меня всё нормально, – заверил Лабуткин, ловко орудуя левой рукой. – Меня сейчас восстановят. Они сами в этом во всём виноваты.

— Что было-то, браток, расскажи, – спросил Шаболдин.

Основательный малый, на пару лет старше Лабуткина, он был рассудителен, крепко сшит и находился на хорошем счету у начальства. Как все, он работал на заводе «Краснознаменец» и был слесарем-разметчиком, что говорило о его высокой квалификации. Шаболдин отслужил на Балтийском флоте, не воспользовавшись бронью, которую давал оборонный завод, и знал о восстановлении на «Краснознаменце» не понаслышке.

Никифор Иванович тяжело вздохнул.

— Давайте сначала накатим, – предложил старик.

Опрокинули, отмечая возвращение из больницы как сомнительное торжество, нечто между именинами и поминками.

— Твоё здоровье, – звучал расхожий тост.

Виновник торжества подмигнул. От истощения его быстро забрало, но это было и к лучшему – придавало сил и унимало боль.

— Как у нас на «Краснознаменце» участок леса под огороды выделили, вы знаете, – быстро и напористо заговорил Лабуткин. – Деревья спилили, пни остались. И вот, когда земля оттаяла, нас на майские выделили, кто был не особо нужен в тот момент, на раскорчёвку. Дали грузовик пироксилина. Благо, его у нас как грязи, мы же сами и делаем.

— Дешевле пироксилина только люди, – кивнул Никифор Иванович.

— Добра не жалко, – согласился Лабуткин. – В общем виде: я сую шашку под пень, а она не лезет. Я её пихаю, пихаю. Вроде, втолкнул. Очнулся уже без руки. Ничего не слышу, в ушах звон. Вижу только, как люди бегают. Да и не понимаю ничего, даже боли не чувствую. Меня – в грузовик и на больничку.

— Пироксилиновая шашка – это обычно обе руки и зенки. – Никифор Иванович тоже воевал на Первой мировой.

— А у нас маленькие были, буровые, – возразил Лабуткин. – Да и пихал я одной правой.

Мама утёрла глаза платочком.

— Повезло, что сила взрыва в пень ушла, а так бы и лицо содрала, бывали случаи, – признал Шаболдин.

— Мы – здесь, – напомнила о впечатлительных женщинах Маша.

— Извините-простите, – явил галантность Зелёный.

— Баб не пугай, – сказал Лабуткин Шаболдину.

— Счастье, Саня, что легко отделался, – выступил примирителем Зелёный и набулькал водки. – Живи и радуйся жизни.

— Трижды сплюнь, – сказала мама.

Зелёный поплевал через левое плечо.

— Вы бы закусывали, что ли, – сказала мама.

— Да чем тут закусывать? – сказал Зелёный. – Колбасы нет, уж извините-простите, до рынка не дошёл.

— А мне машину дали, – заговорил тут Кутылёв, обрывая неловкость.