Книга Нигилист-невидимка, страница 38 – Юрий Гаврюченков

— Ваше слово для меня закон, графиня, – поклонился Савинков.

Юсси оживился, и это было так неожиданно, что Савинков обернулся к калитке узнать, какое чудо преобразило флегматичного работника. И, увидев, понял, что в представлении оно едва ли нуждается.

— Хэй! – крестьянская физия финна озарилась обаятельной улыбкой.

Он встал и поклонился. Оказывается, когда Юсси хотел, он мог быть не по-русски галантным.

Невысокая вертлявая барышня юркнула во двор. На ней была сиреневая блузка, юбка чуть ниже колен, шнурованные сапожки. Летняя шляпка с бирюзовой лентой сидела криво и была маловата. Всё, что в барышне не уродилось пышным, оказалось узким, а чего-либо среднего природа не дала. Копна чёрных, мелко вьющихся волос обрамляла подвижное лицо с разномастными чертами – удлинённые миндалевидные глаза, острый нос, крупный рот с тонкими губами, чахоточный румянец на щеках. Трудно было назвать её миловидной. Она была броская, притягательная особым шармом, какой Савинков встречал только в Варшаве и то не у славянских женщин. Резкие, угловатые движения, но живая, подвижная как ртуть. Такая ни секунды не усидит на месте.

Как агитатор она должна была производить яркое впечатление.

— Здравствуй, Юсси, – сказала она на ходу и сразу направилась к Савинкову, смело протянула руку. – Я Ада, а вы – писатель Ропшин, у которого уд с аршин?

«Чёрт знает что», – подумал Савинков, мысленно благодаря Ежова, у которого хватило осторожности назвать беглеца по малоизвестному псевдониму, пусть даже своей пассии.

— Адские у вас шуточки, товарищ Зальцберг, – Савинков смутился, но руку быстро подал и ощутил в ответ смелое, крепкое пожатие. – Зовите меня Борис. И насчёт аршина Ежов…

— Преуменьшил? – Ада захихикала, не выпуская его руки. – А я считала, всё, что о вас говорят, правда.

— Я в некотором роде литератор, но что касается остального…

— Я не нуждаюсь в доказательствах, – нарочито громко сказала Ада, рывком пожала пальцы и выдернула ладонь. – По крайней мере, сейчас.

Савинков изумился, к чему этот афронт, но, заметив идущего от дачи Воглева, сообразил, что представление разыгрывается для другой персоны.

Они сблизились. Воглев ещё более ссутулился. Руки его повисли едва ли не ниже колен. «Сколь же он уродлив», – подумал Савинков, до сей поры считавший себя привыкшим к облику троглодита.

— Доброе утро, Ада, – насупился Воглев, а барышня запрокинула голову и звонко расхохоталась.

— Какой же ты смешной, Антон, в этой нелепой ипостаси бонвивана!

— Чем я нелеп? – произведя над собой заметное усилие, чтобы сдержать рвущиеся на волю чувства, буркнул Воглев.

— Чем? Всем! – с изрядным акцентом воскликнула Ада.

— Графиня ждёт, – не решаясь проявить себя при постороннем, пригласил Воглев. – Идём, я провожу.

Расценив последние слова предназначенными более для своего внимания, Савинков откланялся без элегантности, чтобы попасть в тон пренебрегающей манерами парочке. Подобным образом ему доводилось общаться с мужиками, для пущей схожести не только ругаясь, но и разговаривая бранными словами, как списанный за буйство матрос частного пароходства.

Он отошёл к скамеечке на пригорке, где любил сиживать, закурил папироску. Всё ещё находясь под впечатлением, помотал головой.

«Уд с аршин. Ох уж эти барышни из местечек!» – Савинков набрал побольше дыма и выпустил длинной густой струёй, заставив сбиться с курса мимолётную стаю воробьёв.