Книга Нигилист-невидимка, страница 32 – Юрий Гаврюченков

Секунды длилась немая сцена.

— Позвольте поцеловать вам ручку, – со вздрагивающими губами обратился Раскольников.

— Это излишне-с, – сказал Порфирий Петрович. – Как здоровье батюшки?

— Почил двадцать восьмого января первого года, – ответил душегуб, как бы слегка законфузившись. – Вот я от большого горя и решил податься в Санкт-Петербург.

— О матушке не смею спрашивать-с, – сказал деликатный следователь, ни на что не надеясь, но задержанный удивил его:

— Жива-здорова, работает.

— Ай, молодца! – воскликнул Порфирий Петрович совсем другим тоном и подмигнул левым глазом. – Ну-с, давайте приступать к обыску.

Тут же, на столике, следователь разложил бумаги и писчие принадлежности, ему поставили уцелевший стул. Пригласили квартирную хозяйку и прислугу. Стали шмонать. Впрочем, Раскольников ничего не утаивал, сразу показал все тайники, в которых прятал ценные вещи, но не от полиции, а, по его словам, для пущего сохрана.

— Чтоб Настасья-поломойка не спёрла, – с тобольской прямотой объяснил Раскольников.

— Я?! – возопила старуха. – Чтоб я у жильцов сфендрила? Да ты осатанел, аггел! Я при доме служу дольше, чем ты живёшь. Сукин кот, поганец! Отродье каторжника и шлюхи. Фуфел сифозный, хавальник твой свинский, как ты на меня такое вообще сказать мог?

— Уймись, бабка, – пытался угомонить Раскольников, но Настасья была из деревенских баб и очень болтливая баба, которой разговор этот доставлял, по-видимому, неизъяснимое блаженство, и унять её не было никакой возможности. Бранные слова сыпались из её беззубого рта, как горох из драного мешка.

Порфирий Петрович, всё больше оживляясь и поминутно смеясь, вносил в протокол новые вещественные доказательства, которые выкладывали перед ним на стол полицейские и жандармы. Там было на что посмотреть, и даже удивительным казалось, как это вместилось под обоями, в выщерблинах стены и за плинтусом. Золотые и серебряные часы, портсигары, кольца, цепочки, булавки и спичечницы, они были рассованы с таким умением, что вскоре на столе взгромоздилась горка драгоценностей. Под софой, которую не сдюжила перемещать старуха, грабитель прятал заклады в обёртках, даже не удосужившись распаковать, а просто затолкал подальше. Когда отодвинули постель, у стены обнаружили топор, убранный стоймя, чтобы можно было быстро достать при необходимости.

Анненский вздохнул с облегчением. Повертел топор и заметил костяной осколочек, застрявший меж клином и топорищем. Положил топор перед следователем.

— Волоски-с… мозговая ткань-с… – в помещении при искусственном тусклом свете Порфирий Петрович обнаружил довольно много для своего слабого зрения. – Как же вы рубили, сударь?

— С плеча, – бесхитростно пояснил Раскольников.

На подкладке единственного пальто с левой стороны подмышкой оказалась пришита петля, а подкладка испачкана кровью.

— Тут я топор и носил, – показал убийца.

— Должно быть, батюшка много рассказывал? – предположил Порфирий Петрович.

— Это у нас семейное!

— Необыкновенный был человек, – заключил мэтр. – А вы сами не хотели сказать новое слово, в вашем-то смысле-с? – он как-то вдруг опять подмигнул и рассмеялся неслышно. – Не то, чтобы перешагнуть через препятствие, убить и ограбить, а убить как-нибудь изобретательно, с выдумкой-с?

— Учителя я убил с выдумкой. Ежели вы мне руки развяжете, я так эту ведьму оченно изобретательно укокошу, – кивнул Раскольников на служанку Настасью, которая от возмущения раскрыла было свой сквернословный зев, так что Луке Силину пришлось увести её от греха подальше. – Изловчусь вас удивить, не имейте сомнения.