Книга Вне закона, страница 208 – Всеволод Крестовский

«А! – злорадно думалось Вельтищеву. – Теперь ты, матушка, жалкий, безобразный урод! Теперь на тебя, с позволения сказать, плюнуть никто не захочет, а еще так недавно… Боже! Подумаешь, как недавно еще это было, когда она без жалости плевала на меня, когда она мучила, оскорбляла меня и ни в грош не ценила моей любви, когда заставляла с унижением выпрашивать, выманивать каждую редкую ласку, на которую я, однако, имел полное право; когда ей первый встречный какой-нибудь козлоногий шамбелян нравился более мужа – мужа, который все принес ей в жертву – все, все!.. Н-ну, теперь шашки переменились!.. Теперь вы, сударыня, видимо, были бы счастливы хоть каплей моего внимания, малейшею моею лаской, а я… Нет-с, око за око и зуб за зуб, дорогая моя Людмила Сергеевна! – тихо и с злорадным торжеством засмеялся он в заключение. – Слишком уж много я вытерпел, слишком много, благодаря вам, у меня на душе накипело!»

А странное дело! Ведь как недавно, еще и как часто, терзаемый подозрениями и ревностью, он страстно взывал из глубины души своей: «Господи! Хоть бы ты ее изуродовал! Хоть бы ты отнял у нее это лицо – это лицо, проклято красивое! Мне все же легче бы было!.. Пусть будет безобразна, но тогда я был бы покоен, тогда бы я знал, что она никому уже не нужна, что никто на нее не позарится, никто ее не захочет более и никто, по крайней мере, не взглянет на меня больше с оскорбительным сожалением или с двусмысленной улыбкой!.. Тогда бы кончились для меня эти адские мучения!.. Хоть бы оспа, что ли, изуродовала тебя, проклятая женщина!.. Господи!»

И что же?!

Судьба, словно бы нарочно, услышала и исполнила горячую мольбу Вельтищева, которая вырвалась из его души в деревне, в шалые минуты непереносной ревности. Но так как это был человек вполне внешний, поверхностный, то и любить он мог только поверхностным, чисто внешним образом и только одну внешность, везде и во всем начиная с внешнего блеска своей служебной и жизненной обстановки и кончая наружною стороною женщины. Оттого-то столь быстро и произошла резкая перемена в его чувствах к Людмиле, и хотя внешние чувства подобных поверхностных людей могут иногда отличаться довольно сильными проявлениями, вроде чувственной страсти, ревности или непомерного эгоистического самолюбия, но все же эти сильные проявления ровно ничего не прибавляют к внутренней, более возвышенной и нравственной стороне человека, да и прибавить не могут, ибо внутренней стороны, в сем последнем смысле, у этих людей вовсе не имеется. И вот потому-то, взглянув на урода-жену, Вельтищев даже жалости и сострадания к ней не почувствовал, а ощутил один лишь ужас и физическое отвращение и даже не сумел притвориться, пересилить себя на первую минуту, хотя бы из приличия, из одной деликатности, а вместо того со злорадством подумал, что теперь – на его улице праздник! Теперь, мол, я сам и лучше, и красивее, а ты – менее, чем ничто, и я знать тебя не хочу больше как женщину!

Однако явилось другое горе, которое теперь вдруг испугало Вельтищева своею нежданно раскрывшейся наготою. Злорадствуя над Людмилой, он в то же время терзался страданием и грустью за свое будущее. Это будущее и совместная жизнь с женою, при такой полной материальной зависимости от нее, стали рисоваться перед ним беспросветно мрачными красками. Это будущее пугало и казалось ужасным. Теперь он был нищий в роскошной обстановке, фактически принадлежащей не ему, а его супруге, в силу дарственной записи на все его имущество и на все капиталы. И в то же время перед мысленным взором его невольно как-то, но с такою отчетливой ясностью и так настойчиво вырисовывался грандиозный образ другой женщины, которая всего лишь два часа назад вдруг нравственно выросла и отлилась в столь величавую форму, в его присутствии, на скамье подсудимых.