Онлайн книга «Вне закона»
|
Это лицо внушало ему страх и отвращение. Людмила чутко разгадала то чувство, которое испытывал ее муж в настоящую минуту, и, заморгав оголенными веками, заплакала горькими, едкими и жгучими слезами. Она поняла, что с этой минуты все кончено для нее в сердце Вельтищева. Она знала, что женская власть ее над ним могуча только силою того, раздражающего чувственность, обаяния, которого так много было в холодке ее прелестного лица, в пластической красоте форм ее тела, и теперь это обаяние – увы! – навсегда уже исчезло, исчезло безвозвратно… Подобного рода внешним чувствам уже невозможно было любить безобразного урода. Первою мыслью, пришедшею Вельтищеву после первого, бессознательно невольного движения ужаса, был испуг за свою жизнь, за свою будущность, которая навсегда скована с этою облезлою, безбровою женщиной. «Вот она, кара-то, когда начинается!» – шепнуло ему нечто, похожее на голос совести. Плечи Людмилы нервно подергивались от тяжелых рыданий, в то время как Ольга Романовна бережно и заботливо усаживала ее в ближайшее кресло. Вельтищев не двигался с места и, словно чужой, безучастно и даже бессознательно как-то глядел на жену и слушал ее рыдания. — Да подойдите же вы к ней!.. Приласкайте… хоть слово-то скажите, бедняжке… Она так мучилась, так ждала вас! – с укором обратилась к нему нежная маменька, поддерживая обнимающей рукою голову дочери. Вельтищев хотел было приблизиться и почти машинально сделал шаг вперед, как вдруг… — Нет! Нет, не подходи!.. Не надо! – порывисто заговорила сквозь слезы Людмила, сделав отстраняющее движение рукою. – Не надо мне!.. Не заставляйте его!.. Я знаю – я так безобразна!.. И прилив рыданий с новою силою слез затушил ее последнее слово. Ольга Романовна жестом головы и глазами делала ему меж тем призывные знаки. Вельтищев пересилил в себе отвращение и подошел к Людмиле и взял ее за руку. Мало-помалу рыдания ее успокаивались и слезы стихали. Она глубоко и судорожно вздохнула, отерла глаза свои и тихо, с бесконечною грустью посмотрела на мужа. — Ну что ж, хороша твоя Людмила? – с горькой усмешкой промолвила она более спокойным и тихим голосом. – Ты не ждал такого сюрприза… Ты больше не любишь меня. — Милая, я все тот же, – пробормотал Вельтищев, но звук голоса невольно выдал ей внутреннюю ложь его слова. Она сомнительно и горько покачала головою. — Полно!.. Не уверяй, Платон!.. Я чувствую, я знаю, что говорю! Но… ты теперь свободен, оправдан – я рада… Поздравляю тебя! И она слабо пожала ему руку. — Милочка! Ангел мой! Тебе успокоиться надо! – заботливо заговорила нежная маменька. – Ложись-ка ты да сосни немножко!.. Позволь, мы проведем тебя… Людмила не противоречила. Она позволила обоим помочь ей подняться с кресла и, опираясь на их руки, прошла в свою комнату, где Платон оставил ее и направился на свою половину. Он пришел в свой кабинет и в изнеможении кинулся в глубокое кресло, закрыв лицо руками. Ему было больно, что обаятельная красота этой женщины, красота, которой он так слабохарактерно и много поклонялся, уплыла столь быстро и безвозвратно. Но это было сожаление только о наружной красоте, только о прелестном лице, о чарующей внешности. Раз что они минули – и очарование исчезло. Он живо и даже с некоторым самодовольным удивлением чувствовал теперь, что сердце его вдруг стало холодно и безучастно к изуродованной жене – потому именно, что она изуродована, что без красоты в ней ровно ничего не осталось теплого, влекущего, симпатичного. Еще один лишь час тому назад он бежал домой из суда с совсем иными чувствами, а теперь вдруг увидел, что не любит ее более. Чуть только исчезло чувственное обаяние физической природы, сердце его мгновенно же оказалось пусто и холодно. |