Книга Вне закона, страница 180 – Всеволод Крестовский

— Однако, милостивый государь, для обвинения должны быть какие-нибудь доказательства, – с твердостью и сознанием своего права возразила Людмила. – А вы еще прежде обыска, прежде всякого приступа к следствию уже начинаете поступать с нами как с уличенными преступниками!.. Во-первых, как хозяйка дома, я желаю быть при вашем обыске, а во-вторых, покажите мне бумагу или что там есть у вас такое! Я желаю знать, в чем я обвиняюсь и на основании чего я обвиняюсь?

— Вот именно основания-то для обвинения мне и нужно расследовать.

— В этом я не препятствую, – согласилась Людмила. – Но не думаю, чтобы какой бы то ни было закон давал вам право лишать свободы женщину по одному только вашему предположению. Потрудитесь сперва найти против меня хоть одно из законных оснований, а тогда уже арестуйте. Если у вас есть ваши полномочия, которых я не знаю, то у нас есть наша честь, наше доброе имя, которое всем известно, которым мы дорожим, а вашим арестом вы кладете на нас пятно в глазах общества.

— Сударыня, смею уверить вас, – ехидно-вежливо улыбнулся Жаночка, – смею уверить вас, это никак не арест, а только предупредительная мера, которая не может класть на вас ни малейшего пятна и которую я тотчас же прекращу, если, впрочем, не усмотрю в ней дальнейшей надобности.

— Этот дом принадлежит мне, он моя собственность, и потому, повторяю, я желаю быть при обыске! – настойчиво заявила Людмила.

— Не смею отказать вам! – вежливо поклонился ей Вантрик и затем тотчас же приступил к делу.

Для Людмилы казалось необыкновенно важным присутствовать при обыске, чтобы не быть разлученною с мужем хотя бы в эти первые минуты. Присутствуя здесь, она все-таки могла наблюдать, насколько он сохраняет свое спокойствие, насколько в нем сильны уверенность в себе и самообладание, и, наконец, она могла если не словом, то хотя взглядом, хотя одним уже своим присутствием поддержать его внутренно на первых шагах следствия, – и она действительно успела раза два незаметно для посторонних кинуть на него ободряющий, ласковый взгляд и получила в ответ, столь же незаметную другим, улыбку, которая, казалось, говорила: «Ничего, мой друг! Будь уверена, я себя ничем не выдам!»

Самый тщательный обыск, который длился часа четыре сряду, не привел ровно ни к каким результатам: никакой подозрительной вещи, ни единого, мало-мальски уличающего клочка бумаги не было найдено. Между разными посторонними документами Вантрик отыскал в шкатулке Вельтищева сохранную расписку Максима Григорьевича на двести пятьдесят тысяч.

— Это что за документ? – спросил он, думая, что благодетельная судьба, быть может, внезапно наводит его на открытие одной из существенных нитей дела.

— Как видите, сохранная расписка, – спокойно ответил Вельтищев.

— Почему же она у вас находится?

— Потому что была выдана мне покойным кузеном и мне принадлежит.

— Разве деньги по ней еще не получены?

— Если бы были получены, то, полагаю, у меня не было бы расписки, а так как она у меня, то, вероятно, и это все для того, чтобы «воспользоваться его капиталами», – с горько-грустной иронией заметил Платон Васильевич.

— Вы были в переписке со вдовою вашего брата? – спросил Вантрик, закончив уже свой безуспешный обыск.

— Был, – не изменяя себе, утвердил Вельтищев.