Книга Вне закона, страница 146 – Всеволод Крестовский

— И чем же он за нее должен будет поплатиться?

— Двенадцатилетней каторгой.

— Боже мой! Но это ужасно!.. И притом мое положение – носить имя жены каторжника…

— Брак в этих случаях расторгается; вам стоит только пожелать этого.

— Это так, но его-то жаль бесконечно, – с притворно-грустной задумчивостью проговорила Людмила.

— Обратитесь к адвокату, – посоветовал Вантрик. – Мы со своей стороны ровно ничем не можем помочь ему; наше дело – только следствие, и оно скоро уже будет кончено; затем мы передаем его в руки суда; но адвокат тут еще может оказать какую-нибудь помощь.

— То есть что же именно? – насторожила уши Людмила, у которой вдруг ёкнуло тревожно сердце при мысли о том, что Коробов будет спасен и она останется его законною женою.

— Пусть адвокат в защитительной речи в особенности налегает именно на абсурдную глупость всего этого дела, – пояснил Вантрик, – пусть он укажет на суде на ничтожество, на жалкость этого человека, на нелепость всякой подобной агитации в наше время. Это может подействовать.

— И тогда каторги не будет?

— Н-не знаю… Это уже зависит от суда; но, во всяком случае, такой способ защиты может усилить облегчающие обстоятельства. Двенадцатилетняя каторга может быть заменена шестилетней, а то и четырехлетней; а могут и просто сослать куда-нибудь на поселение.

— Стало быть, он все-таки не избежит наказания?

— Ни в каком случае!

Людмила грустно задумалась, как бы размышляя о чем-то.

— Знаете, что меня более всего убивает? – подняла она голову после некоторого молчания. – Это именно глупость, ужасная глупость этого дела!.. Говоря откровенно, для моего самолюбия было бы гораздо легче сознавать себя женою негодяя, преступника, но умного человека; но носить ославленное имя жены такого жалкого, ничтожного глупца – вот что ужасно!.. Для меня, ей-богу, было бы легче, если бы дело было поставлено так, чтобы Коробов хотя бы перед общественным мнением не вышел таким ничтожеством!

— Но ведь это усилит его наказание, – возразил Вантрик.

— Э, Боже мой! Не все ли равно! – с горечью махнула она рукою. – Он так хил здоровьем, что во всяком случае не перенесет даже и нескольких месяцев каторги. Поэтому, в сущности, решительно все равно, на четыре ли года или на двенадцать лет! Но главное, если бы тут можно было только скрыть как-нибудь эту глупость, глупость несчастную!.. По-моему, уж лучше бы дать делу самый серьезный оборот, насколько это будет возможно.

Вантрик только пожал плечами.

— Ведь тут и мое имя будет фигурировать? – помолчав, спросила Людмила.

— Без сомнения, если ваш муж останется при своем последнем показании, – подтвердил следователь.

— Ах, это ужасно! – содрогнулась она, подняв свои плечи. – Эта публичность, этот скандал… Какое, в самом деле, несчастье быть женою глупого и ничтожного человека! Ведь если я и разошлась с ним, то только по этой причине, – беззастенчиво солгала Людмила, будучи, впрочем, сама убеждена, что высказывает самую святую правду. – Ну, посудите сами: писать такие яростные прокламации и в то же время невыносимо преследовать и оскорблять женщину своею нелепою ревностью, проповедовать на словах свободу чувства и лишать малейшей свободы свою жену… Я через это совершенно потеряла к нему всякое уважение.

— А вы стоите за свободу чувства? – с пошлой игривостью спросил Жаночка, на которого успело уже подействовать шампанское, а еще более – близость прелестной женщины.