Книга Зеркала и отражения, страница 79 – Игорь Москвин

«Яркости, – осенило Коцинга, – и уверенности в себе».

Не могла она разговаривать свысока с госпожой Серовой. Эта больше на роль просительницы годилась, чем барыни. Притом эта Екатерина в последний год никуда не отлучалась.

Отрицательный результат – тоже хорошее дело: не надо уклоняться по неверной тропке в сторону. Теперь можно сосредоточиться только на основной дороге и ещё некоторых тропинках, которые стоит проверить, хотя бы ради проформы.

— Тогда скажи-ка мне, Катенька, – Коцинг уже собрался уходить, но вспомнил, что одного из главных вопросов не задал, – кто из твоих знакомых мог представиться твоим именем и фамилией?

— Барин, почём я знаю? – глаза девушки округлились, словно два новых серебряных полтинника.

— Из деревни в последнее время кто-нибудь уезжал?

— Петька Тимофеев в город подался…

— Нет, – покачал головой Яков Яковлевич, – из особ женского пола и того же возраста, что и ты.

— Только одна.

— И кто?

— Верка Тимофеева.

— Сестра Петьки?

— Не, у нас полдеревни Тимофеевы, а другая половина Матуниными прозывается.

— Где она проживала?

— Барин, как выйдешь из ворот, так поверни направо. Их дом сразу увидишь, третий от нас.

Коцинг велел саням ехать за ним, а сам, утопая по щиколотку в снегу, пошёл к третьему дому. Покосившееся крыльцо, калитка в воротах открыта настежь, словно хозяева приглашали в гости.

Яков Яковлевич затарабанил в дверь, но ответом была тишина. Потом ему показалось, что изнутри кто-то отозвался.

«Показалось или нет?» – мелькнуло в голове, и петербургский чиновник толкнул дверь.

Та скрипнула – видно, петли не знали смазки.

— Хозяева, – крикнул Коцинг, – есть кто живой?

После улицы и сеней в жилом помещении показалось тепло, но это ощущение исчезло, когда петербургский гость остановился возле печи. Огонь едва теплился.

— День добрый, – сказал уже громче Яков Яковлевич, озираясь по сторонам.

Дом представлял собой пятистенок. Из второй комнаты послышался шум, и на пороге появился старик лет семидесяти, сгорбленный и с палкой в руке, на которую опирался.

— А ты кто? – спросил он вместо приветствия.

Коцинг окинул старика с ног до головы, словно прикидывая, стоит ли иметь дело с этим человеком.

— Полиция, – всё-таки ответил Яков Яковлевич.

— И чего тебе надо, любезный? – голос не соответствовал не только возрасту старика, но и всему его виду.

— Вопросы есть.

— Вопросы, – хмыкнул хозяин, – у кого их в жизни нет? – философски заметил он, и отчего-то блеснули старческие глаза. – Задавай, любезный, вопросы, а то не успеешь.

— Почему не успею? – удивился петербургский чиновник.

— Так помру я, и отвечать станет некому.

— Так ведь жив пока.

— Это кажется, что жив, а на самом деле осталась мне четвертинка с горбинкой, да поле с могилкой.

— Может быть, для начала присядем? – Коцинг указал на скамейку.

— Можно и присесть, – согласился старик.

Сели на разные скамьи, лицом друг к дружке.

— Господин хороший, что тебя к нам привело?

— Вера кем тебе, старик, приходится?

— Это какая из них? Если старшая, то дочкой, а если младшая, то внучкой.

— Вот младшая меня и интересует.

— Младшая, – опять хмыкнул. – То-то я вижу, что не старшая, – и старик прищурил глаза, – всем молодух подавай.

— Кому это – всем?

— Мужикам, прости, господи, душу мою грешную, – старик перекрестился и смахнул слезу со щеки. – Ходють и ходють, спасу от них нет, а эта… – и он выругался такими замысловатыми словами, что Коцинг и спросить ничего не смог – то ли от сдерживаемого смеха, то ли от вида старика, вмиг ставшего воинственным. – Старшая младшую в подоле принесла, так и эта туда же. Тоже, видно, хочет подол задрать. А!.. – старик махнул рукой, и палка упала на пол.