Книга Зверь в Ниене, страница 57 – Йёрген Теодорсон

— Хвалите Господа, все народы, прославляйте Его, все племена, ибо велика милость Его к нам, и истина Господня вовек. Аллилуйя!

На том великое действо освящения кончилось. Пастор призвал на первую воскресную проповедь и удалился в храм, а за ним потянулись самые достойные люди Ниена и прилежащих островов, для которых шведский был родным или хорошо знакомым.

Малисон оглядел скопившееся возле него семейство и молвил:

— Ну, пошли, что ли, отобедаем.

— Пошли, – не торопясь ответствовал по-русски Петри Хейкинпойка и огладил длинную белую бороду.

— Пошли-пошли, – заторопилась Аннелиса. – Хельми, Аапели!

И только мать её Лумиелла ничего не сказала, а степенно пошагала вразвалочку. Была она осанистая, дородная старуха с плоским лупоглазым лицом и жёлтыми, выбивающимися из-под платка волосами. Малисон ещё ни одного слова от неё не услышал.

Он повёл их по Королевской улице, чтобы показать город с лучшей его стороны. Аапели, мальчик лет девяти-десяти, старался шагать рядом с дедушкой и помалкивал, подражая ему, но еле сдерживался и стрелял по сторонам глазёнками. А вот Хельми удалась в мать, она была вертлявой и болтливой, года на три старше братца и не в пример ему улыбчивой. Наряд её был увешан точёными ракушками, которые мелко постукивали при каждом шевелении, а движений у Хельми было премного.

Дети бегали босыми. Малисон заметил, что старый печник Петри явился на церковное торжество в лаптях. Только Лумиелла была обута в мало ношеные ступни, должно быть, праздничные. Аннелиса же щеголяла в сапожках, которые Малисон ей сам и подарил.

Жизнь в городе определённо красила человека.

Шли долго, и когда дошли до хмельного поля, гости приуныли. Густые плети на высоких рамах казались им лесом, незнакомым и неприветливым.

— Мы пойдём туда? – спросила Хельми.

Наверное, они представили там избушку, а то и шалаш, куда собирается заманить их рыжий мужик с дурой-мамкой.

— Нам туда, – указал налево Малисон.

Они прошли мимо Средней улицы, завернули на Выборгскую, и тогда Аннелиса сказала:

— Вот наш дом.

Зайдя на двор, Петри ажно крякнул, захватил бороду в горсть, а Лумиелла неразборчиво что-то сказала ему по-фински.

Поднялись на высокое крыльцо и зашли в просторную избу. Ходили-бродили-оглядывались. Всё им было здесь в диковинку: и отдельная свётелка, и окошки со стеклом, по которому можно было постучать пальцем, и множество сундуков, ничем не застеленных. То есть на них не спали и даже не собираются, – а ведь сколько можно было народу пустить! – и всё это богатство простаивает.

Петри и Лумиелла осмотрели и холодную избу, и хлев с телёнком, и денник с лошадкой, и гряды, урожай с которых был собран.

— Земли-то сколько у тебя? – с почтением осведомился Петри.

— Вот вся моя земля.

— А где же сеять?

— Зачем мне сеять? – Малисон запустил большие пальцы за пояс, разгладил кафтан на пузе и подбоченился. – Я всё куплю.

Старый печник опять закряхтел и ухватил бороду в кулак.

«Грядка луку в огороде, сажень улицы в селе, никаких иных угодий не имел он на земле», – сложновато было крестьянину понять, как можно жить без земли, но при этом богато, что доказывало купеческое хозяйство. Однако этак вот тоже люди живут. Одно слово – город. Торговля.

Торговли печник Хейкинпойка не понимал. Город представлялся ему большой усадьбой. Со множеством служб, где слуги избранных в своём кругу управляющих занимаются ремёслами, растят хмель, варят пиво в городскую казну, да ещё посредничают в торговле – дело в финской деревне невиданное. А при городе – солдаты в крепости, это уже королевское, выше магистрата. Королевство – оно как совсем большая усадьба, а размера его старый Петри вообразить не мог и даже не пытался.