Книга Зверь в Ниене, страница 112 – Йёрген Теодорсон

Ещё он подумал, что Антихрист знает город. Знает, кто где живёт. Знает ходы и выходы.

Зверь и его знает.

Малисон искал и не находил опровержения, почему Зверем не мог быть Ингмар Тронстейн.

Но и доказательств у него не было.

И ещё он думал, что в ночь перед Рождеством черти вылезают гулять среди людей, а сегодня ночь после Рождества.

Или то справедливо для Рождества православного, а сегодня ихнее, немецкое? И ночь нечистой силы ещё предстоит?

Или то и то – Святки?

В вопросах богословия купец не чуял разумения своего и силы.

Как же тогда Диавол, низвергнутый на Ильин день?..

С Выборгской улицы он свернул, дойдя до городского хмельника, к Средней и тут заметил фигуру, темнеющую перед решётками для хмелевых плетей, белых от налипшего снега.

Он испугался.

Дьявол среди людей мог появиться когда угодно.

Луна светила ярко.

Малисон узнал Ингмара.

И успокоился.

Эта встреча была предопределена, понял он.

Зверь должен был пойти по следу, потому что влекла его к тому нечистая суть.

— Стой! – Малисон выдернул из-за пояса пистолет, откинул крышку полки.

Заряд был из пороха и пыжа, но Ингмар этого не знал. Однако он развернулся и побежал за хмелёвые решётки. Пуля в спину представлялась ему меньшим злом, чем пуля в грудь и алебарда. Прутья были густо облеплены снегом. Ингмар нырнул за них и исчез.

— И не буду притеснять или губить кого-либо, кроме совершившего преступление, – прошептал купец и опустил ствол.

Он не стал подавать сигнал в Ниеншанц. Встреча со Зверем была его личным делом. Сугубо личным.

После праздников открылась сессия выездного суда. В Ниене занялись рассмотрением накопившихся тяжб по крупным искам, которые не мог разрешить магистрат. Но все бюргеры и крестьяне из Спасского села ожидали конца дознания Тойво.

Пока он вдали от семьи содержался под стражей, рассудок его как будто пошёл на лад. За решёткой он отогрелся, потому что на гауптвахте оказалось теплее, чем в сенях. По совету Клауса Хайнца купец Саволайнен занёс денег слотсгауптману на прокорм арестанта, и Тойво стали кормить из общего котла с солдатами.

Гарнизонная жизнь даже при самом уничижённом положении узника показалась Тойво краше семейной. Солдаты охотно болтали с ним, изредка угощая табаком, и шутки у них были схожие.

Тойво не мог понять, почему так настороженно к нему относились дома и особенно жестоко – отец, тогда как чужие люди прекрасно ладили и предлагали идти к ним в гарнизон служить после суда, на котором его обязательно оправдают. Солдаты прочили ему высокую карьеру и даже называли начальником Мёртвого бастиона. Тойво знал, что такое Мёртвый бастион – он выходил на Охту, ликом к городу, а под стеной его хоронили умерших от болезней солдат и строителей крепости.

Тойво заделался в Ниеншанце своим парнем. Офицеры и солдаты не верили, что дурачок виновен. Признавали, что разок убить он бы мог, все могут, но творить изощрённые злодейства было выше его сил. Выслеживать жертву, незаметно подбираться к ней, скрываться и оставаться неузнанным было слишком сложно для такого простака.

И все видели, что в нём нет зла. Тойво не был скрытным. Он никогда не отказывался поболтать и охотно сознавался во всяких грехах, которые выдумывали для него солдаты. Выше пояса полёт их мысли не поднимался.