Книга Зверь в Ниене, страница 100 – Йёрген Теодорсон

— Фадей Васильев Мальцев – бродяга, мародёр, но не убийца, – пылко заверил старший письмоводитель. – И не дьявол во плоти. Мы это сразу поняли.

— Да, свалить на него не удалось, – пожалела Хильда. – Зато теперь у вас есть дурачок Тойво, сын купца из Саво. На финнов можно уверенно вешать любые зверства, как на лесных хищников и оголтелых тварей, а любой человек эти доводы поймёт и примет.

— А ты, смекалиста, – крепко помолчав, обронил Карл-Фридер Грюббе.

Хильда вскинула подбородок. Теперь в ней впервые проступило что-то женственное – неожиданное и от этого ещё более отвратительное.

— А как бы я ещё уцелела? Когда умер Хильдегард, я осталась с младенцем на руках и без прав, во власти Бернхарда, королевского казначея Ингерманландии.

— Ты была близка с ним? – уголки губ юстиц-бургомистра изогнулись вниз, сложившись в скорбную гримасу.

— Нет. Да, – ответила Хильда – она явно спешила выговориться, но не для того, чтобы снять с души грех, а чтобы вознаградить себя за долгое молчание. – И ничего не имела с этого. Хильдегард был его правой рукой и накопил на службе немало. Я была всего лишь при братце, но кем? Приживалкой, а потом сиделкой при младенце. Ингмар и есть наследник, не я. До вступления в возраст совершенных прав заботы по распоряжению его имуществом и всеми средствами взял на себя герр Стен фон Стенхаузен. Я не знаю, что осталось от нажитого моим братом наследства. Наш добрый опекун предложил отправиться сюда и вести жизнь спокойную, даровав мне доступную долю власти. Если бы я отказалась, в столице одинокую женщину с чужим ребёнком генерал-риксшульц бы легко сожрал. Судьба наследника была предопределена при любом моём решении. В Ингерманландии мы были под надзором его жены и притом приносили пользу семье. Герр Стен фон Стенхаузен устроил Ингмару отчисление по здоровью, чтобы он не пошёл на воинскую службу и не отбился от рук. Есть заключение стокгольмского доктора о врождённом безумии наследника Тронстейна. Отчасти справедливое решение. Ингмар вспыльчив. Иногда на него находит беспричинная ярость. На меня, впрочем, тоже. Это родовой стигмат нашей семьи. Отец был таким же, и бабушка. – Хильда как-то нехорошо и задумчиво улыбнулась. – Мы все такие. Наверное, в армии дисциплина и подчинение отковали бы из Ингмара хорошего офицера, или его казнили бы за непослушание, но в этом нашем мирном Бъёркенхольм-хофе парень совсем распоясался. Он рос как маленький дикарь, который находил утеху в драках с крестьянскими детьми, а потом и со взрослыми. От ярости Ингмар становится смелым до безрассудства. А ярость бывает следствием страха. Он в тринадцать лет мог поколотить взрослого. Не любого, но случалось. Кулак у него тяжёлый, – горько усмехнулась Хильда Тронстейн. – Весь в меня. Только моя власть и защита хозяйки служили ему щитом. Я его порола и била, но Ингмар оказался твёрд и неисправим. Когда он бывает буен, то никого не боится, а буйным он делается всё чаще.

— Это из-за буйства он убил жену и детей купца Малисона? – скупым, лишённым чувств тоном осведомился юстиц-бургомистр.

— Нет. Из-за страха, – помедлив, скрипучим голосом проронила Хильда. – Ингмар пуглив, но страх побуждает юнца к необдуманным поступкам, которые он, на свой лад, как-то планирует.