Книга Круговорот и тени, страница 97 – Джин Родман Вулф

— А со мной как, мессир рехтор? – осведомился Шкура.

— К тебе, мессир Копыто, мой суд касательство не иметь. Волен идти ты есть.

— Спасибо, – вновь повторила Вадсиг.

На сей раз Азейин поспешил сунуть ей кляп в рот сам, однако судья Хамер велел ему развязать её и отпустить.

Стрик попытался заговорить, но был тут же оборван.

— Твоё предварительное слушание это не есть, мессир. Дата я быть назначить. Ты уведомлен быть.

Хмыкнув, Хамер откашлялся и продолжил:

— Мессир Беруп!

Несчастный Беруп неуверенно шагнул вперёд.

— Мессир Бивень ты для нас есть держать под надзор. Мессир Стрик ты быть держать под надзор тоже.

— Это мы сделать, мессир рехтор, – ответила за супруга Анваген. – С нами он быть надёжно.

— Касательно мессир Бивень, на обвинение он не ответить, и я считать его отказавшийся от ответа быть также.

Тут-то ворвавшаяся в селларию Сейфер и объявила во всеуслышание о побеге Джали. Однако я должен идти. Пора.

* * *

Ходил по делам, добывал деньги. Задача оказалась не из простых, так как взятая нами с разбойников добыча – в основном драгоценные украшения, но после долгих поисков и стука во всевозможные двери мне удалось напасть на след местного ювелира, разыскать его дом и, разбудив его, продать ему шесть вещиц, а после, покончив с делом, я завернул в кабак. Да, знаю, знаю, изрядная глупость, когда при тебе столько денег, однако я рассудил (и, как оказалось, не ошибся), что посижу, поставив перед собою бокал, отдохну часок, прежде чем искать путь обратно, к Анваген, а заодно, глядишь, и услышу что-нибудь стоящее. Заведение оказалось чистым, вполне пристойным, за столиками в столь поздний час почти никого…

«Присаживайся, патера».

Сидящий напротив Чистик казался куда мрачнее, куда более грозным, чем я его себе представлял, описывая их с Шёлком знакомство. Стоило моргнуть, он исчез, но вскоре вернулся. В конце концов я кликнул хозяина кабака и, ничуть не греша против истины, сказал, что у меня болит голова, что я жутко устал и отчаянно нуждаюсь в обществе, и рад буду угостить его бокалом его же собственного бренди, если он не откажет в любезности рассказать, о чём нынче сплетничают жители поселения.

— Чужеземец ты есть? – осведомился кабатчик, плешивый, изрядно мускулистый человек далеко за сорок, склонившись над моим столиком.

— Да, мессир, – подтвердил я, – чужеземец, весьма нуждающийся в обществе.

— Девочка ты хотеть?

Я отрицательно покачал головой.

— Всего лишь поговорить с кем-либо настоящим, живым. Ты, надо думать, собираешься закрываться?

— Нет, мессир. Закрываться мы с ростень, но скоро мой сын прийти, и я пойти спать.

— А ведь здесь, мессир, слово «ростень» уже мало кто помнит… да и «затень» тоже, – заметил я.

— Над это мой сын быть смеяться, мессир, – посетовал кабатчик, к величайшему моему облегчению опустившись на табурет Чистика. – Старые края я никак забыть нет. Назад я вернуться не мочь, но помнить есть, так. Стар, как я, ты есть, мессир. Зачем сюда прийти быть?

Какое-то время я не мог решить, ответить ли: так, дескать, мне было велено (поскольку мне и впрямь так было велено Шёлком), или сказать, что прибыл сюда поневоле (ведь увезли же меня сюда поневоле Хари Мау с друзьями), и, наконец, посчитав за лучшее сменить предмет разговора, ответил: