Книга Круговорот и тени, страница 385 – Джин Родман Вулф

П. Р.: Выходит, мы обманываем самих себя.

Дж. В.: И окружающих обманываем с удовольствием… если не все поголовно, то подавляющее большинство этим грешат каждый день.

П. Р.: И происходит это, по-вашему, одновременно? Обманывая окружающих, мы сами начинаем верить себе и, таким образом, обманываем сами себя?

Дж. В.: На мой взгляд, одна из причин этому – желание не казаться каким-то странным, непохожим на всех. Я же всё равно ничего не могу доказать. Понимаете, Моисей не может вернуться в Египет и предъявить всем горящий, но не сгорающий терновый куст: горящего куста ведь там уже нет. Что ему остаётся? Только сказать: «Я всё это видел сам, и куст пылал огнём, а из огня со мной заговорил ангел Господень». Да, он знает, что всё так и было. По крайней мере, сам твёрдо уверен, что всё это произошло в действительности, но доказательств у него нет.

П. Р.: В чём корни вашей увлечённости субъективностью восприятия, идеей, будто каждый из нас живёт в собственном обособленном мире?

Дж. В.: Мне это просто кажется одним из обстоятельств, о которых мы не задумываемся, хотя стоило, стоило бы. Тем более что таких обстоятельств великое множество. Помимо этого, я увлечён уймой разного, увлекающего многих и многих, но с этим, похоже, мало у кого доходит до такой степени.

П. Р.: Ну а что всего более заботит вас как писателя? Какие темы, какие предметы вам особенно интересны?

Дж. В.: Память… наверное, память. Все эти дела насчёт возвращения в памятные места и тому подобного.

П. Р.: Чем же вас так занимает память?

Дж. В.: Не знаю. Наверное, вся штука в том, что я был единственным ребёнком в семье и единственный из нашей невеликой семьи до сих пор жив. От немногочисленной отцовской родни мы жили далеко. Мы жили в Техасе, они жили в Огайо, а в моём детстве добираться из Техаса в Огайо приходилось куда дольше, чем сейчас. Родители отца развелись, когда он был совсем юн. Отношений с отцом он почти не поддерживал, и, следовательно, его семья практически состояла из матери с сестрой, а жили они в Огайо. Мою мать родные, можно сказать, отвергли, отреклись от любимой дочери деспотического отца, ненавидимого всеми прочими. Отец её был из тех, кто, приходя домой пьяным, избивает жену и детей – всех, кроме своей любимицы, Мэри, а Мэри и стала моей матерью. Когда отец её умер, остальные не пожелали иметь с Мэри, отцовской любимицей, ничего общего. Красива она была поразительно – вполне могла бы позировать для «Лютнисток» Максфилда Пэрриша. Рыжие волосы, голубые глаза, точёный профиль, изящные черты лица и необычайная стройность – из-за язвы желудка. Съест за столом три-четыре кусочка, и мучается болями. Когда я был маленьким, она нередко старалась набирать вес: если вес становился меньше фунтов восьмидесяти, её одолевала слабость, так что приходилось есть побольше, хоть и через силу. Как бы там ни было, моя семья состояла из отца, матери, меня самого и нашего пса. Всех остальных уже нет в живых, и, кроме меня, никто больше не помнит, как нам жилось. У Розмари имелось два брата, Ричард и Роберт. Роберта тоже уже нет в живых, но Ричард живёхонек, и потому с нею дела обстоят иначе. Розмари может встречаться с братом, беседовать, делиться воспоминаниями. Точно знает, что Ричард помнит былое, а Ричард знает, что о былом помнит она. А вот у меня нет никого. Я – единственный, доживший до наших дней. Я – Измаил, в финале «Моби Дика» цитирующий стих из книги Иова: «Я один уцелел, чтобы было кому возвестить тебе».