Онлайн книга «Круговорот и тени»
|
— Он причинит нам… Он причинит нам зло? — Этого я сказать не могу. Однако мы предупреждены о грядущих бедствиях Иносущим, а Иносущий всё-таки бог – причём, вполне возможно, лучший, мудрейших среди богов, – и посему наверняка много мудрее нас. И рассудив, что предупреждения нам ни к чему, уж точно не стал бы предостерегать нас на будущее. Ну а теперь последнее, и я смогу принести в жертву твой хлеб. «Скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю». В известном смысле, тут всё предельно ясно. Ниспустившаяся на землю ночь, очевидно, означает угасание Длинного Солнца по завершении дня. Ночь наступает… – Умолкнув, он бросил взгляд за окно. – Вернее сказать, уже наступила, и дня мы, может статься, не увидим ещё несколько дней. — Может, я снова отправлюсь спать, когда ты уйдёшь… Может, я снова отправлюсь спать, когда ты уйдёшь, патера. — По-моему, решение весьма разумное, – согласился он, машинально чертя указательным пальцем кружки на щеке. – Ну а «густейший туман»… Из него мне, пожалуй, многого не извлечь. Возможно, сие означает совершенно обычный туман из тех, какие нам случается видеть чуть ли не каждый день. Однако здесь вполне можно увидеть также намёк на известную поговорку о боге, туманящем разум тех, кого он собирается погубить… нет, с уверенностью я на сей счёт ничего сказать не могу. Небеса – вот что, по-моему, является величайшей из всех загадок в ниспосланном нам стихе. Небосводов в нём, пусть не прямо, но косвенно, упомянуто два – небо Синего, о котором мы уже говорили, и наше с тобой, небо этого круговорота. И, сдаётся мне, последнее упоминание неба относится к ним обоим. Следовательно, вихри, густейший туман, ночь, ниспустившаяся на землю, – всё это уготовано не только сему круговороту, Круговороту Длинного Солнца, но также Синему. Конечно, ночью на Синем неизменно темно, но ночь, сиречь ночная тьма, сошедшая с неба на землю… что это может значить, я себе даже не представляю. Разумеется, авгур истолковал бы ниспосланный нам стих гораздо точнее… но настоящего авгура сейчас с нами нет, а жаль. Жаль. Вздохнув, он выдернул из бутылки с вином пробку. — Нет ли у тебя бокала под вино, Оливин? Да, и ножа, чтоб разрезать хлеб? — Я могу раздобыть их… Я могу раздобыть их, но… В негромком, дребезжащем голосе слышалась неохота, намного превосходящая обычное нежелание что-либо говорить. — Что «но»? Будь добра, объясни. — Отцу не нравится, если я беру… Отцу не нравится, если я беру что-нибудь во дворце. — Вот как… Возможно, кальд Бизон вовсе не знает, что ты здесь, наверху? Оливин молча кивнула. — В таком случае твой отец, несомненно, прав. Зачем рисковать изгнанием из дворца… хотя, по-моему, в качестве служанки ты могла бы принести кальду Бизону либо генералиссиме Мяте немало пользы. А ещё отец, помнится, велел тебе спать, пока он в отлучке? Оливин вновь кивнула. — А я сегодня встретил собственного отца… впервые за многие годы. Об этом я тебе, кажется, не рассказывал? — Нет, патера… Он, улыбнувшись, покачал головой. — Подумать только… иду я по Солнечной в поисках места, где некогда стояла наша лавка, а он спрашивает, не может ли мне чем-то помочь! Заметил, наверное, что я определённое место ищу… Отмытые почти дочиста множеством ливней, остатки крылокаменных стен обрамляли прямоугольные дыры подвалов, растрескавшиеся крылокаменные ступени перед дверными проёмами рассыпались в прах, вновь обернулись изначальным песком да щебёнкой. На ходу он оглядывал каждую дверь в поисках затейливой, запомнившейся до единого завитка надписи «ПИСЧЕБУМАЖНАЯ ТОРГОВЛЯ ТЕМЕНИ», но надпись, увы, оказалась куда менее долговечной, чем копоть. |