Книга Круговорот и тени, страница 126 – Джин Родман Вулф

— Так ты не сумеешь помочь ему, Бивень? – кашлянув, спросил Выжлец.

— Незадолго до утраты зрения ты завернул в мантейон, – мягко, негромко, только-только чтоб его расслышали, заговорил он. – Преклонил колени в молитве, и, может статься, сейчас стыдишься тех молитв, хотя совершенно напрасно. И не сводил глаз со Священного Окна. Правда, во время жертвоприношения никто из богов к Окну не явился – по крайней мере, в зримом образе. Ни теофании, ни красок Священной Радуги – ничего подобного. Однако тебя охватил покой… необъяснимый покой и глубочайший восторг. И сейчас тебе хочется испытать то же самое, если представится случай.

— Грабили мы, – признался Свин. – Мы с братвой то есть.

— Понимаю.

— А вот и нет. Ты сам грабил когда?

— Нет, Свин. Не грабил.

— А самого тя грабили?

— Нет, никогда.

— Кому баб подавай, кому выпивку, кому карточки аль чего на продажу за те же карточки. А Свину и то и другое. Понимаешь, браток, стал-быть? Может, и тут уж всё понял? Или те ещё чего рассказать? Чо за выпивка, чо за бабы?..

Его правая рука начертала в воздухе символ сложения.

— Не стоит. Не нужно.

— Спасибо те. Тащут их, Окна-то, нынче. Тут ты прав. Тащут – о-о, а старый Свин про то тогда не знал ещё. Думал, чаши там золотые, и всё. А в двери-то не лезу, браток. Великоват, понимаешь. Ты, браток, сам видел. Вон к Выжлецу в дом на карачках пришлось заползать. Да и в другие, какие ни возьми. Приятного, скажем так, мало, а куда денешься-то? Не, так-то оно ладно, только всякий раз высматриваешь двери, где б прямо пройти можно, да куда там… такие поди ещё отыщи.

— Наши повыше сделать можно, – предложил Выжлец. – Сам справлюсь: работа нехитрая.

— Добрый ты человек… А ты ж, браток, сам из них, из людей святой жизни, верно?

— Нет, – мягко ответил он, – вовсе нет, Свин. Я ведь уже говорил.

— Ну а тот – он из них как раз был.

— И ты убил его, Свин?

— Хо! Точно так. Он же ж Окно своё защищал.

С этими словами Свин обнажил меч, и Орев, испуганно каркнув, поспешил вернуться к хозяину.

— Чашку жёлтую мне дал. Об пол её – разбилась. Фарфоровая была.

— Бедный Свин!

— Кончил его. Мечом – раз, и срубил.

Громадный клинок поднятого Свином меча тускло блеснул среди хоровода пылинок в солнечном луче.

— И что же дальше?

— А ты, браток, так-таки ничо об этом не скажешь? Думал, много чего услышу, а ты…

Он покачал головой, хотя, разумеется, помнил, что ни жестов, ни мимики Свин не видит.

— Если и скажу, то после.

— Да не, говори, не стесняйся. Плохо, мол, грех и так далее.

— Видишь ли, Свин, я хотел бы послушать, что в этом имелось хорошего.

— Хорошего? Неча тут говорить-то…

— После того, как ты убил авгура, твоё внимание привлекло Священное Окно за его спиной. Я не ошибся?

— Не-а. Да, а про двери-то тамошние Свин помянул? Здоровенные, даже на колени вставать не пришлось. Так Свин на колени-то встал, а? Встал же!

— Понимаю.

— Не там, где он улёгся, но встал. На карачки. На все четыре. Без малого не упал.

— А сказал ли ты при этом что-нибудь, Свин? Помолился или хотя бы попробовал помолиться?

— Не. Пробовать – пробовал. Не сумел. Сумел он, Свин-то? Ничо подобного! Рассопливился, разревелся, будто девка какая! И сейчас вон распустил нюни-то… чистый смех!

— То есть плачешь… да, так и есть, однако мы с Выжлецем над тобой вовсе не смеёмся.