Книга Княжна-попаданка. Между Русью и Степью, страница 65 – Александра Каплунова

К исходу пира я улучила миг и шепнула Любаве:

— Отведи меня к батюшке, только тихо.

Она кивнула без вопросов.

Князь ждал в своих покоях. Сидел в кресле у окна, лица я в полутьме сразу не разглядела. Только в свече, что горела на столе, не коптя при этом, силуэт его был усталый и согнутый. Любава дверь притворила за мной, а сама осталась снаружи. Поняла без пояснений, что разговор будет о личном.

— Сядь, доча, — он указал на скамеечку у своих ног, как, видать, делал в моем здешнем детстве. И я села, не задумываясь. Тело Евпраксии само пошло куда положено.

Долго он молчал, и я молчала. Не торопила. Поняла, что не допрашивать он меня собирался. Что-то иное в нем трепыхалось.

— Скажу тебе одну вещь, — наконец заговорил он. — Не по княжески, но по отечески. Ты сперва послушай, не перебивай, потому как мысль эта довольно тяжелая.

Я поглядела на него, кивнула спокойно. Считай, это как на ковер вызвали, и то ли премию выдать собираются, то ли отчитать за какой-то из косяков, который ты и так по цеху знаешь, но старательно скрываешь, ибо сделать с ним пока что ничего не в силах.

— Я тебя с пеленок знаю, Ивушка. И знаю не только твое лицо, и голос мягкий. Знаю руки твои, плеч разворот, как ты вещи берешь, как приборы за столом держишь. У меня в голове твой образ даже не картинкою, а вроде такой… приметы. Знаешь, какая у меня самая старая примета на тебя? С трех лет, доча. Ты как задумываешься или просто мысль тяжелая, так голову чуток к левому плечу клонишь. С самого малолетства.

Он помолчал немного. А я замерла вся. Сижу, с виду-то просто слушаю, а внутри настоящая буря ураганная. Что дальше скажет? Если ж батюшка мой начнет линию Бату гнуть с ним заодно, то мне тогда вовсе несдобровать. Вряд ли они, конечно, подумают, что я с другого мира, да и вовсе человек иной. Но вот крови мне это попортит… Если вообще вживых отсанусь.

Я же за собой-то таких вещей не сильно замечала. Были какие-то привычки, которые от тела остались, не докучающие, потому чего мне с ними бороться?

— Сегодня вечером, — продолжил тем временем княже, — в трапезной я смотрел на тебя и думал: вот девка предо мной — моя ли кровь али уж нет? Конечно лисам хитрым, как этот Бату, никакой веры нет. Но шибко сильно ты переменилась. Гляжу, и понять не могу. Тверже стала, прямее, говоришь иначе, держишься иначе, — он еще и смотрел не на меня, а куда-то в пустоту перед собой. Точно сравнивал мысленно. — А потом ты матушкин малахитовый цветок в руке зажала, и голову склонила. Влево.

У меня горло сжало, слова все внутри остались. А князь, наконец, на меня взгляд опустил.

— Хворь тебя переменила, — продолжил он негромко. А я, со своим телом не споря, устроила ладони у него на колене и подбородок поверх. Да так на него снизу вверх и глядела. — Это я и сам вижу. Иной голос, иной нрав. Бывает такое после смертного одра. Не одну я хворь повидал, и видывал, как люди после нее рождаются заново и душою, и нравом. Что Бату молвил, я слышал, и пусть его. Он чужой и не видел, того, к чему я привычен. И того, что ни один человек специально не сыграет. Само твое нутро через жесты и стать себя показывает. Я то вижу.

Я не выдержала, выдохнула судорожно и… заплакала. Без всхлипов, а просто очищаясь слезами.

Принял меня княже. Как есть — принял. Руку мне положил на голову, тяжелую и теплую.