Книга Княжна-попаданка. Между Русью и Степью, страница 57 – Александра Каплунова

Имела ли я право принимать этот подарок? Ведь не мне он был предназначен. Но коли все так сложилось, то придется продолжить мне играть ту роль, что уготована.

И едва я хотела отцу слова благодарности высказать, как в дверь стали стучать. Тихонечко так, но настойчиво.

— Княжна! Княжна, это я, Любава, — и голос ее дрожал как-то странно. Обычно за Любавой такого не водилось.

Князь брови сдвинул. Я поднялась, утерев щеку от слезинки, что все ж выступила, и пошла к двери.

Любава едва не ввалилась, не дожидаясь, пока я открою настежь. Бледная, точно мукою посыпана. В руках у нее был лист, сложенный пополам и с надломленной печатью.

— Что случилось? — спросила я. Уж если она в такой час решила ко мне заявиться, то точно неспроста. Батюшка за моей спиной тоже встал и на прислужницу мою глянул.

Та едва не присела. Тут же поклонилась низко.

— Простите, что так спешно вмешалась, — а сама бумагу эту мне протянула. — Но беда, похоже, ох, княжна, то одно, то другое.

— Говори уже, что случилось, — тяжело вздохнул мой отец.

Любава таки выпрямилась и, кажется, еще бледнее стала.

— Весняна со двора пропала, сколько ее искали, нигде не видно Покои ее перевернули с обеда. И в сундуке у нее нашли вот это.

Я забрала у нее лист, развернула.

Бумага была чужая, тонкая, не простецкая береста, на которой обычно писали. Буквы на ней незнакомые, вьются хитрой вязью. Я этого языка не знала, но далеко ходить не надо, то наверняка был исконный язык Орды.

Я обернулась к отцу и протянула ему. Может, он прочтет? А заодно узнает символ на сургуче. Неспроста он там стоял.

Князь принял лист, развернул, сел ближе к окну, чтоб свет лучше падал. Очки бы тут к месту, подумалось мне с какой-то отстраненной жалостью. Но никаких очков, конечно, не было.

— Знаю эту вязь, — обронил он, не подымая глаз. — На границе со степняками только на татарской и переписываешься. Месяцами учил. Дай-ка погляжу.

Я отошла к стене, скрестила руки на груди. Любава тихо притихла в углу, прикрывая собой дверь. Никого больше не пускать — это она и без указаний поняла.

Лицо у князя меняться стало почти сразу. Сперва бровь сдвинул. После нахмурился. Потом сам себе под нос что-то процедил.

И наконец медленно отвел лист от лица. Поглядел сперва на меня, после на печать.

— Сядь, Ивушка, — указал голосом глухим, что сразу стало ясно, дело не ладно.

Я с Любавой переглянулась, комнату пересекла и села на прежнее место. Отец положил лист обратно на стол и чуть ко мне развернул, хотя я и не могла на нем ничего прочитать.

А после повел пальцем по строкам и стал читать вслух неторопливо, с паузами, на ходу переводя.

“За работу при княжне сребро по уговору в задатке, остаток получишь, как княжна доедет в дом оглана в том здравии, какое тебе указано… Княжна капризна, мягка, видом тонка. Долго в чужой стороне не сдюжит. Тебе надлежит сделать так, чтоб явилась она к оглану слабая, печальная, без всякой силы спорить о себе… Ежели свыше сил окажется и явит характер, заставь ее хворью оплестись так, чтоб дом мужнин ей был тих, как могила, и слова русского в нем не прозвучало. Сие средство в склянке при ней храни. По капле в питье, не более, чтоб явь от сна не отличала. А коли совсем выйдет из-под руки, сообщай о том скорее же. Тогда уж средство в склянке прибавишь”.