Книга Император драконов. Найти и спасти истинную, страница 15 – Надежда Фатеева

— Доброе утро, — Артур поднимает взгляд. — Как ты?

— Слегка блеклая видимость, — отвечаю честно и виновато улыбаюсь. — Но стою вертикально.

Он кивает. Чай уже заварен — терпкий, с апельсиновой коркой, дымком и корицей. «Мой», опять угадал. Я пью маленькими глотками, и во рту возвращается вкус, у которого есть память.

— Хочу на работу, — говорю, когда кружка опустевает. — К золоту, которое поёт. Если мир пытается сделать вид, что нас нет, пусть послушает.

— Я рядом, — спокойно отвечает он. — Только скажи «стоп», если станет тяжело.

Я киваю. Браслет на запястье откликается мягким теплом — словно согласился за меня.

В Эрмитаж мы идём пешком, обтекая толпу ранних экскурсий и машины вежливых спонсоров. Коллеги здороваются чуть сдержаннее, чем обычно, но это и к лучшему.

Я не готова объяснять, почему моё отражение в стекле сегодня кажется на тон светлее. Директор встречает у двери мастерской коротким кивком, стоит т смотрит завороженно, почти как перед старинной иконой. На столе в углу — короб с бумагами, сверху — формуляры фонда: «временное изъятие для демонстрации сохранности». На корешке — знакомое имя: «Дамарис».

— Никаких подписей до экспертизы, — сухо произносит директор и уходит, будто оставил между нами и коридором длинну успокаивающую паузу.

Я снимаю пальто, мою руки, провожу ладонью в перчатке по кромке стола. Звук — не тот. Обычно дерево отвечает тёплой нотой, сегодня — как будто под ним лежит тонкий слой льда. Браслет глушит меня? Или я — его? Рлка непонятно, но я разберусь.

Проверяю по мелочам: щётка, лупа, стеклоткань, растворители — всё на местах. Беру в руки рамку XVIII века с позолотой — любимая, капризная. Провожу кистью — золото отвечает, но не поёт, а гудит, как комар под потолком. Слышу и не слышу одновременно.

— Снимем? — Артур едва заметно кивает на браслет.

— Хочу попробовать сама, — отвечаю.

Ухожу в маленькую подсобку, где всегда пахнет спиртом и мылом. Ищу застёжку, но её нет. Браслет гладкий, бесшовный, как обруч, который «всегда был». Поддеваю ногтем — бесполезно. Прохожусь мягкой тряпкой, как по старому серебру, на которое залипла грязь, — ничего.

Дотрагиваюсь растворителем — металл не обижается, не мутнеет и не сдается. Когда пытаюсь повернуть, чтобы найти хотя бы тонкий стык, браслет на секунду нагревается и будто «врастает» плотнее. Ощущение такое, будто меня ласково держат за руку и вежливо предлагают «не дёргаться».

— Не сегодня, — шепчу и возвращаюсь в зал.

Артур стоит у двери, но не в дверях. Его присутствует есть, но не заслоняет. Это определенно талант.

— Ну? — спрашивает в нетерпении

— «Подарок фонда» любит меня слишком сильно, — хмыкаю. — Обойдусь. Пойду к тем, кто меня точно помнит.

Я подхожу к витрине с «Пепельным клинком». Короб фонда ещё не успели забрать; тонкие бумажные ленты лежат рядом, как белые ремни, которыми связывают чужие запястья во всяких древних обрядах.

Этот образ будто сдавливает горло железной рукой и не дает нормально дышать.

— Включу верхний свет? — Артур предлагает, но не настаивая.

— Да, пожалуйста, — говорю и сама удивляюсь, насколько легко выходит «пожалуйста» рядом с ним.

Свет распускается по металлу ровным, холодным салютом. Я прижимаю лупу, вглядываюсь в позолоту у гарды — тонкие линии, переплетённые как пламя и знак часов. «Память — это узор трещин на лаке», говорила мне наставница. Если так, то у этого клинка — целая летопись.