Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 388 – Ксения Соболева

«Сила учится, чтобы служить жизни. Кровь открывается только тому, кто имеет право сказать нет. Ни один дом не владеет тем, кто носит магию. Ни одна печать не выше согласия живого».

Под этими словами люди спорили.

Громко. Неровно. Иногда зло.

И это, странным образом, было хорошо.

Один преподаватель настаивал, что нельзя немедленно отменять все родовые опеки, иначе несовершеннолетние полукровки окажутся без защиты. Лиор, которую я всё-таки увидела у дальнего стола, отвечала, что защита без права отказаться — это не защита, а грамотно написанная клетка. Дейн пыталась сформулировать временный порядок проверки браслетов, чтобы снять ограничители с тех, кому их надели без согласия, но не разрушить лечебные контуры у тех, кому они действительно помогали при нестабильной магии. Гравен требовал, чтобы до завершения расследования ни один представитель дома Роан не приближался к учебным и хозяйственным крыльям без сопровождения боевой кафедры. Кто-то из высокородных возмущался. Гравен посмотрел на него, и возмущение стало тише.

Сайра Венн была под арестом. Маэрс тоже. Адриан Роан — отдельно, под охраной, после показаний Эвелины. Дом Роан не пал целиком за ночь, конечно. Дома так не падают. У них есть земли, люди, деньги, родственники, адвокаты, старые связи, привычка к выживанию. Но в академии их власть была сломана публично. Алое крыло закрыли на проверку. Все брачные договоры, касающиеся учащихся и полукровок, приостановили. Все дела погибших за последние двадцать лет учеников, где фигурировали слова «нестабильность», «позорное нарушение», «одержимость», «личный срыв», «несчастный случай на маршруте», открывали заново.

Список был таким длинным, что Тарен, говорят, на минуту просто сел на пол между стеллажами.

Потом встал и сказал, что если история решила предъявить счёт, архив не имеет права жаловаться на объём работы.

Имя Лианы Вейр произносили в этих стенах постоянно. Но иначе.

Не как смешок.

Не как предупреждение.

Не как пятно.

Я слышала его в голосах: «В деле Вейр похожая печать», «После показаний Лианы нужно проверить северные маршруты», «Кадетка Вейр-Морвэйн открыла главный зал, значит, временный устав должен ссылаться на согласие, а не на родовой допуск», «Нет, не пишите “объект спорной крови”, пишите имя».

Имя.

Лиана Вейр.

Я вдруг подумала, что, возможно, именно это и было первым настоящим посмертным правосудием для прежней Лианы. Не наказание Эвелины, не падение Сарвена, не позор Роанов. А то, что её имя перестало быть игрушкой для чужого презрения. Его снова сделали именем.

Когда я вошла в архив, Тарен действительно сидел на полу. Вокруг него были свитки, папки, кристаллы, описи, три чашки с остывшим отваром и одна явно украденная тарелка с сухими булочками. Дейн стояла у стола и проверяла кристаллы памяти. Лиор, вопреки своей ненависти к архивной пыли, сидела рядом с большим журналом и делала лекарские пометки красными чернилами.

— Выглядите как поле боя, — сказала я.

Тарен поднял голову.

— Поле боя хотя бы заканчивается после боя. Архив после победы только начинается.

— Сочувствую.

— Не надо. Я счастлив и несчастен одновременно. Это очень продуктивное состояние.

Дейн посмотрела на меня устало, но тепло.

— Главная хроника скопирована в семь кристаллов. Один останется в академии. Один уйдёт в городской суд. Один — в храмовую палату, не связанную с домами. Один — в лекарский архив. Один — в боевую кафедру. Два запасных спрячем там, где Совет, если вдруг решит воскреснуть политически, не найдёт.