Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 274 – Ксения Соболева

— Удержания?

— Да.

Слово прозвучало плохо. Очень плохо.

Мы прошли через первый зал дальше, к боковому проходу, который открылся после появления седьмой нити. До этого, как сказал Каэль, он видел здесь только глухую стену. Теперь в камне обозначилась арка. Над ней не было герба, только всё тот же знак раскрытой створки, стёртый почти до невидимости. Воздух в проходе отличался от главного зала. Там было тепло от драконьей крови, здесь — холоднее, сырее. Запах железа стал резче, к нему примешалась пыль и что-то старое, человеческое. Место, где долго держали не документы. Людей.

Я не хотела идти.

И пошла.

Катакомбы под академией оказались не просто святилищем печатей. Чем глубже мы двигались в боковые секции, тем яснее становилось: здесь были камеры. Не современные, не дисциплинарные, не те, куда Орн мог отправить кадета за нарушение комендантского часа. Старые. Каменные. С узкими отверстиями для воздуха, с остатками рун подавления на порогах, с кольцами в стенах, из которых давно вынули цепи или сделали вид, что вынули. Одни камеры были пусты. В других оставались следы: царапины, выцветшие отметки, куски старой ткани, сломанная деревянная миска. На нескольких стенах проступали знаки, похожие на детские рисунки дверей. Маленькие створки. Крылья. Седьмая линия.

— Здесь держали Морвэйнов, — сказала я.

Каэль не ответил сразу.

— Вероятно, после мятежа здесь содержали тех, кого считали носителями риска.

— Носителями риска.

Я повернулась к нему.

— Только попробуйте ещё раз произнести это так, будто оно означает что-то кроме «заключённых».

Он побледнел.

— Заключённых, — сказал он.

Мы шли дальше. Теперь даже Гравен молчал. Его грубая прямота, обычно такая надёжная, словно не находила слов в этих стенах. У одной камеры он остановился, провёл рукой по старому кольцу, вмурованному в камень, и тихо сказал:

— Детский размер.

Я не подошла. Не сразу. Но увидела. Кольцо было ниже остальных. Слишком низко для взрослого.

Под левым ребром знак вспыхнул болью.

Каэль шагнул ко мне, но я подняла руку, останавливая.

— Не надо.

Он остановился.

— Лиана—

— Не надо. Если вы сейчас скажете что-нибудь про прошлое, необходимость, старые приказы или то, что вы не знали, я сорвусь.

— Я хотел сказать, что мне жаль.

— Это тоже не сейчас.

Он замолчал.

И это было правильно. В этих камерах сожаление звучало бы слишком маленьким. Как монета, брошенная в колодец, где лежат кости.

Самая дальняя камера отличалась от остальных.

Дверь была не открыта, а запечатана. Не современным замком, не ректорской печатью, не знаком Совета крови. На камне стояли три слоя: старый Арденновский ледяной контур, ало-золотая отметка Роанов и поверх них — тёмно-алая линия, выжженная изнутри. Как будто тот, кто был внутри, пытался не открыть дверь, а оставить на ней имя.

Я подошла ближе.

Знак под ребром стал горячим.

— Здесь, — сказала я.

Каэль уже смотрел на печати. Лицо его было напряжённым.

— Эта камера не значится в верхних схемах.

— Разумеется.

— Печать Арденнов старая. До моего назначения. Возможно, времён старого ректора.

— Роановская?

— Попечительский контроль.

— А тёмно-алая?

Он посмотрел на меня.

— Изнутри.

Я коснулась двери.

На этот раз не было мягкого узнавания. Была боль. Не моя даже. Чужая, старая, сохранившаяся в камне так долго, что стала частью печати. Я увидела вспышку — не видение полностью, только обрывок: женская рука, тонкая, грязная, с тем же знаком раскрытой створки на боку, едва видимым под разорванной тканью; волосы, прилипшие к лицу; голос, хриплый от долгого молчания: «Она жива». Потом удар. Дверь. Тьма.