Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 252 – Ксения Соболева

— Да.

Я нашла этот фрагмент.

«Когда браслеты сжались, она закричала. Я поняла, что это не игра. Мира плакала, просила остановить. Мужчина сказал ей молчать. Один из людей в маске ударил Лиану. Свет стал чёрным. Я испугалась. Я вышла из круга. Мне сказали стоять, но я ушла. Я не знала, что она умрёт. Я не убивала её».

«Почему вы не сообщили?»

«Мне сказали, что если я заговорю, дом Роан будет обвинён в участии в запрещённом ритуале. Отец сказал, что я стала дурой в чужой игре и теперь должна хотя бы не стать полезной дурой для врагов дома».

Я медленно опустила лист.

Вот он, Адриан Роан. Не обязательно организатор ритуала — пока нет доказательств. Но отец, который после всего не повёл дочь к ректору, не потребовал расследования, не спросил, где девочка, которую та заманила, а велел молчать ради дома. «Некоторые пятна надо выжигать до того, как они станут знаменем». И Эвелина послушалась. Потому что всю жизнь её учили: дом важнее правды, репутация важнее чужого тела, а если низкая девочка умерла после розыгрыша, самое главное — не дать пятну подняться выше алого герба.

Я ненавидела её.

Не меньше, чем до протокола. Может быть, сильнее. Но теперь ненависть стала другой. Не огненной, не слепой, не удобной. Она приобрела форму. Я ненавидела Эвелину за то, что она хотела унизить Лиану и знала, куда бьёт. За то, что держала свечу. За то, что сбежала, когда поняла, что игра стала настоящей болью. За то, что потом молчала. За то, что позволяла смеяться. За то, что стояла в классах и на балах, пока прежнюю Лиану называли позором, хотя сама видела, как та вошла в башню не из глупости, а по чужой подлой дорожке.

Но я уже не могла позволить этой ненависти закрыть всё остальное.

Потому что мужчина с печатью всё ещё был без имени.

Потому что люди в масках всё ещё были рядом.

Потому что кто-то старше и сильнее использовал Эвелину как красивую, жестокую, удобную свечу, а потом спрятал собственное лицо в дыме.

— Она сказала, кто дал ей свечу? — спросила я.

Каэль открыл закрытое приложение и подвинул ко мне.

Там был рисунок.

Не лицо. Не знак дома. Предмет. Эвелина описала свечу: тёмно-красный воск, тонкая серебряная нить внутри, на основании маленький оттиск в форме раскрытого глаза с каплей. Я уже видела этот знак.

Совет крови.

— Маэрс? — спросила я.

— Не спешите, — сказал Каэль. — Знак Совета крови используют многие служебные печати. Но доступ к таким свечам ограничен. Они применяются не для розыгрышей, а для выявления кровного отклика в закрытых ритуалах.

— Значит, Эвелина держала не просто свет.

— Да. Свеча могла направлять отклик Лианы к чаше.

Я закрыла глаза.

Та, кто держала свечу, не знала, что держит нож.

Или не хотела знать.

Какая разница для той, кого резали?

— Я хочу видеть её, — сказала я.

Лиор резко подняла голову.

— Нет.

— Не наедине. При вас. При Каэле. При ком угодно. Я хочу спросить у неё одно.

Каэль смотрел на меня долго.

— Что?

Я сжала протокол.

— Когда она поняла, что Лиана не смешная.

Тишина.

Лиор отвернулась к окну. Каэль опустил взгляд на документы.

— Завтра, — сказал он. — Не сегодня.

— Сегодня.

— Лиана.

— Сегодня, пока она ещё помнит вкус круга. Завтра её отец снова научит её говорить правильно.

Это было жестоко. Но правда.

Каэль понял. Лиор не одобрила, но тоже поняла. Через полчаса Эвелину привели в малую комнату лекарского крыла, где обычно принимали преподавателей для закрытых осмотров. Не в камеру. Не в зал. Просто маленькая комната со столом, зелёной лампой и двумя стульями напротив друг друга. Присутствовали Лиор, Каэль, магистра Сорн у двери и один родовой представитель Роан, которому запретили говорить без разрешения. Эвелина вошла бледная, без амулета. На шее у неё осталась красная полоска от треснувшей цепочки. Без украшения она выглядела моложе. Не невиннее. Просто моложе. Девушка, которая впервые увидела, что фамильная магия не всегда успевает прикрыть рот.