Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 245 – Ксения Соболева

Сорн перевернула лист.

— Вопрос четвёртый. Подтверждали ли вы прямо или косвенно Лиане Вейр, что приглашение в Северную башню связано с ректором Каэлем Арденном?

Эвелина резко вдохнула.

Амулет вспыхнул ещё до ответа.

Она сжала пальцы.

— Я… сказала ей, что если она трусит, значит, сама знает, что ректор никогда не посмотрит на такую, как она.

Круг молчал.

Правда. Омерзительная, но правда.

Я почувствовала, как прежняя Лиана где-то внутри отзывается болью. Та самая фраза. Почти. «Если боишься, значит, они были правы». Значит, Эвелина действительно толкнула туда, куда больнее всего. Может быть, не передала письмо. Может быть, не писала текст. Но она знала, куда ударить, чтобы девочка пошла.

— Это не подтверждение, — быстро сказала Эвелина. — Это была обычная фраза. Я не знала, что она правда пойдёт. Я не думала, что…

Она замолчала.

Круг ждал.

— Не думала, что что? — спросила Сорн.

Эвелина сжала губы.

Адриан Роан поднялся.

— Моя дочь не обязана отвечать на неутверждённые вопросы.

— Сядьте, лорд Роан, — сказал Каэль.

Голос был тихий. Ледяной. Лорд Роан не сел сразу, но и не продолжил.

Сорн, бледная и напряжённая, прочитала следующий вопрос.

— Вопрос пятый. Знали ли вы, что в Северной башне Лиану Вейр будут ждать лица, скрывающие внешность или статус?

Эвелина закрыла глаза.

Амулет на её шее загорелся почти ярко. Слишком ярко. На алой капле появилась тонкая трещина.

— Нет, — сказала она.

Круг вспыхнул сильнее.

Эвелина вскрикнула. Не громко — скорее от неожиданной боли. Алый свет поднялся по её форме к горлу. Амулет треснул окончательно, и золотое пламя вокруг капли почернело по краю. Зал взорвался шёпотом.

Лиор тихо сказала:

— Попалась.

Магистра Сорн побледнела так, будто суд чести, который она сама вела, внезапно оказался настоящим.

— Ответ нарушен, — произнесла она. — Леди Роан, вы можете уточнить ответ.

Эвелина смотрела на меня. Впервые без маски. Не полностью — такие, как она, не раздевают лицо до конца даже на плахе. Но я видела страх. Настоящий. И ярость. И унижение. И что-то ещё: отчаянное желание убедить всех, а может быть, себя, что она всё равно не убийца.

— Я знала, что там будут люди, — сказала она резко. — Но мне сказали, что это проверка. Что её напугают. Что она признается, кто ей помогает, откуда у неё странная кровь, почему печати на неё реагируют. Я не знала, что они… что ритуал настоящий.

Круг молчал.

Правда.

По залу прошла уже не волна шёпота, а почти стон. Мира, стоявшая позади Роанов, закрыла лицо руками. Адриан Роан стал каменным. Леди Кальт что-то быстро писала, но рука её дрожала.

Я стояла напротив Эвелины и не чувствовала победы.

Вот что было страшно.

Я думала, что почувствую. Должна была. После лестниц, флаконов, ленты, слухов, Северной башни, дневника, слёз прежней Лианы. Но теперь, когда круг заставил её сказать правду, передо мной стояла не великая злодейка, не сердце всего заговора, а высокородная девочка, жестокая, избалованная, трусливая, привыкшая думать, что чужой страх — игрушка, а чужой позор — развлечение. Она помогла привести Лиану в башню. Да. Она знала, что письмо не от Каэля. Да. Она знала, что там будут скрытые люди. Да. Но в самом страшном, возможно, она тоже была пешкой. Не невиновной. Нет. Пешка с зубами всё равно кусает. Но не рука, державшая нож.