Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 157 – Ксения Соболева

Я не собиралась жаловаться. Во всяком случае, не так.

Сначала план был другим: собрать больше доказательств, дождаться ответа Каэля по следу Роан и дисциплинарному проходу, поговорить с Тареном, выяснить, что именно знала Мира о письме, осторожно вытащить из Селесты очередную кривую подсказку, не похожую на помощь, и только потом ударить. Разумный план. Взвешенный. Такой, за который меня, возможно, похвалил бы сам ректор, если бы умел хвалить не как человек, проверяющий качество оружия. Но за эти дни я слишком хорошо поняла одну неприятную вещь: если всё время ждать полной готовности, враг успеет переписать поле боя. Орн перепишет журнал, Роаны зачистят следы, Совет оформит «временное наблюдение», Эвелина выждет, пока её вчерашний позор обрастёт новой версией, а маски из ночи станут «нервным расстройством нестабильной кадетки на фоне браслетного отката».

Я уже слышала, как это будет звучать. Почти видела документ: «Кадетка Вейр, находясь в состоянии повышенной эмоциональной возбудимости после конфликта на уроке драконьей этики, истолковала обычные ночные звуки как нападение». Или: «Следы на коже могли быть получены при самостоятельной попытке снять ограничительный браслет». Или ещё лучше: «Жалобы кадетки Вейр являются продолжением её поведения, направленного на дискредитацию высокородных учащихся и преподавательского состава». Система всегда готовит себе язык заранее. Именно поэтому молчать нельзя было. Молчание — удобная бумага, на которой потом пишут чужую версию.

Общее собрание проводилось раз в седмицу в Главном зале. Тот самый зал. Каменный пол, на котором я впервые очнулась в этом мире. Высокие окна. Студенты по рядам. Преподавательская галерея. Место, где на моей форме магическим огнём было выжжено слово «позор», а Каэль Арденн зачитывал приказ так холодно, будто речь шла о повреждённом инвентаре, а не о живой девушке. Возвращаться туда было неприятно. Нет, слабое слово. Возвращаться туда было похоже на то, как если бы тебя снова привели к месту казни и предложили обсудить правила поведения на плахе. Но именно поэтому я выбрала собрание. Они сделали мой позор публичным. Значит, и мой голос должен был прозвучать не в кабинете, не в лекарском крыле, не под шёпот Лиор и не в архивной пыли рядом с Тареном. Там, где меня поставили молчать перед всеми, я должна была открыть рот.

Браслет на запястье пульсировал с самого утра.

Не больно. Предупреждающе. Как будто знал, что день будет для него трудным. Поведенческий слой Каэль приглушил, но не снял. Он всё ещё реагировал на всплески — на злость, на страх, на слишком резкую внутреннюю решимость. Мне пришлось готовиться к собранию почти как к ритуалу: не только текст, не только устав, но и дыхание. Сначала вдох. Потом фраза. Не ударить голосом сразу, а положить слово ровно, как ложечку соли на ритуальную чашу. Не позволять браслету считать каждую строку нападением. Если металл хочет дрессировать мою речь, я заставлю его слушать юридическую лекцию.

Документы я готовила всю ночь.

Не одна. Тарен передал через Лиор выписки из академического устава: главы о статусе кадета, о запрете принуждения к личному служению, о праве учащегося низшего происхождения на рассмотрение жалобы Советом преподавателей, о недопустимости родового давления внутри учебного пространства. Лиор добавила лекарское заключение — сухое, аккуратное, страшнее любого эмоционального крика: следы удержания на шее и плечах, остатки родового связывающего контура, раздражение от кровавого браслета, ухудшение состояния после ночного эпизода. Каэль ничего не прислал. Но утром у двери моей каморки появился тонкий конверт без подписи, внутри которого лежала копия старой имперской нормы, написанная на древнеимперском: «О защите учащихся имперских учреждений, не имеющих родовой опеки». Без комментариев. Без имени. Без «используйте осторожно». Но я узнала ректорскую складку. Не ту поддельную, которой Лиану заманили в башню. Настоящую. С ледяной точностью угла.